10. «Д» — Диссиденты, «З» — Защитники

— Ладно, спрашиваем в последний раз. Где Диссиденты? — произнес здоровый Защитник, похожий на главного; может, их командир, ну или это я так решила по его поведению, по блестящим медалям, теснившимся на левой стороне груди.

— Мы не знаем, никогда не видели здесь никаких Диссидентов, сынок, — сказал дядя СаКетчвайо.

Он говорил дрожащим, тоненьким голосом — того гляди, рассыплется. Этого голоса я не знала. Меня поразила его хрупкость, незнакомость. В лицо дяди влетел черный сапог. Среди нас кто-то прочистил горло. Я увидела, как у дяди дрогнула челюсть. Он наклонился, сплюнул на землю два зуба и красную юшку.

— Это кто тут тебе сынок? Ты что, знаешь хвосты наших матерей? Был рядом, когда мы родились? Ты нас знаешь? — пролаял командир.

— Прошу прощения, — сказал дядя.

— Прошу прощения — кто? — гавкнул Защитник в темных очках.

— Прошу прощения, сэр, — сказал дядя.

Все зашлись от гогота.

— Раз уж ты не знаешь Диссидентов, где твой билет Джидадской партии? — спросил командир. Потом развернулся к нам: — Где ваши партбилеты Джидадской партии? У кого есть билет, встаньте и покажите.

Все молча остались сидеть. Наши зады немели на твердой земле; наши головы пекло солнце.

— А пока, пожалуй, проведу допрос с глазу на глаз, — сказал Защитник в очках. Он снял их и обошел нас по кругу, разглядывая, как фрукты на рыночном лотке: оценивал, отбирал, искал самый зрелый. Я слышала, как он вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает. От этого леденела кровь. Он остановился перед Сибо. Я увидела, как он стук-стук-стучит наконечником дубинки по ее груди.

— Ты — иди сюда, у меня к тебе вопросы, расскажешь про Диссидентов, — ухмыльнулся он с гнусной игривостью в голосе.

Его отряд завыл от смеха. Сибонокуле заплакала. Защитник схватил и потащил ее, хоть она брыкалась, рыдала и умоляла, на кухню. Тут моя тетя ударилась в истерические рыдания и прокричала имя дочери.

11. Все мы дети Божьи, по Его подобию

Помню, как тетя хваталась за заднюю ногу командира и умоляла: «Христом Богом прошу. Мы же все дети Божьи, прошу! Прошу!» Я помню ее пылкие молитвы. Один Защитник выстрелил в воздух — у меня чуть рога с головы не слетели. Тетя упала в обморок. Больше никто не дернулся.

— Так на чем я остановился? Ах да: если не состоишь в Партии Власти, тогда в какой состоишь, козел старый? — рявкнул командир.

И тут воздух рассек пронзительный душераздирающий крик. В нем так и слышалась боль. Страх. Печаль. Мольба. Отчаяние. Потом он затих. Но надломленный голос Сибонокуле остался звенеть у меня в ушах.