В спальне доктор Фенгу, одевшись, прикрыл дверь и стоял, застыв от напряжения, и голос жены еще долго звенел в его внутреннем ухе после того, как она замолчала. Вечная головная боль, притихшая после сна, теперь колотилась с яростью незадобренного духа предков; толукути жгучая мощная боль занимала все место в черепе. Хотелось снять голову и дать ей где-нибудь передохнуть, даже если придется жить без головы, потому что с ней наваливалась тяжесть, тяжесть, тяжесть. Он стиснул тяжелую голову копытами. Когда он присел на кровать, тяжесть села вместе с ним, словно верный друг. Толукути с ним села не только она, но и обида жены, и ее, как он знал, бездонные страдания. Село с ним и чувство, что он подвел ее, что он подвел собственных детей, что он подвел их всех, да, толукути невыносимое ощущение, с которым он прожил так долго, которое знал так хорошо. Потом село с ним и сожаление, да, толукути сожаление, что уже поздно сниматься с места, поздно переезжать и, например, начинать заново, все переделать, зная, что он знал теперь. Подошел к кровати и сел, стыд, да, толукути стыд из-за того, что он вернулся в Джидаду ухаживать за матерью МаДламини, а теперь часто не может обеспечить ее так, как сын должен обеспечивать свою мать, да, толукути овдовевшую мать, которая отдала все, могла бы и собственное бьющееся сердце отдать, чтобы дать сыну все возможности прожить ту жизнь, что она прожить не смогла, — да, толукути знание, не дававшее заснуть по ночам, гложущее его нутро. Стоило вспомнить о работе, как присела с ним и боль, толукути боль, потому что его с другими врачами наказали за просьбу о справедливости, о достойном отношении. А эта боль привела за собой другую, когда он вспомнил, сколько видел трагических, ненужных смертей пациентов от вполне излечимых болезней, сколько самок ежедневно умирали во время родов, скольким отчаянно больным отказывали, потому что они не могли оплатить больницу. Сели с ним и разочарование вместе с гневом — на Туви, на Центр Власти, ведь это из-за них Джидада в таком ужасном положении, из-за них он в западне, порой напоминающей одну долгую нескончаемую ночь, да, толукути из-за них он сидел сейчас на постели вместе со всем, что пришло сидеть с ним, разрастаться и занимать все больше и больше места, теснить, давить на него ошеломительным весом, вызывавшим тоску по беззаботному полету бабочки.

толукути как бы ни была длинна ночь, она кончается рассветом…

Где-то без пятнадцати пять, за несколько минут до отключения света в Лозикейи и во всей Джидаде с «—да» и еще одним «—да», Симисо, уже одевшись и допив чай ройбос, услышала такое, что у нее замерло сердце. Коза осторожно подошла на задних ногах к окну гостиной и стояла, навострив уши, стараясь не дрожать, толукути гадая, правда ли слышит то, слышит. Когда Судьба, уже отправившаяся спать, подбежала и спросила: