— Ну все, будет, будет, все кости переломаешь. И пожалуйста, сходи в ванную, от тебя несет, как от деревьев мопане! — мягко отталкивает ее Симисо.

— Что ж, Симисо Кумало, за то, что выносила меня, родила, помогла выжить и, конечно, привела в мою жизнь совершенно золотого Золотого Масеко, пожалуйста, получай редкие фрукты на кухонном столе. — Судьба отпускает мать.

— Ну спасибо, пора бы уже увидеть какую-никакую благодарность, а тебе — всегда пожалуйста, дитя мое. — Симисо снова улыбается той улыбкой, которой Судьба давно не видела, толукути качает головой, глядя в глаза дочери, словно на самую главную драгоценность в своей жизни, потому что Судьба и в самом деле самая главная драгоценность в жизни Симисо. И тут мать смеется.

— Что, над чем смеешься? — непонимающе спрашивает Судьба.

— Ни над чем. Нельзя уже посмеяться в собственном доме?

— Брось, мам.

— Ну просто ты на минуту напомнила мне своего деда, с этой ручкой за ухом.

— Что? С какой ручкой за ухом? — Судьба поднимает копыто, ощупывает левое ухо, ощупывает правое, достает тонкую ручку «Паркер» и смотрит на нее, будто никогда не видела, потому что и в самом деле никогда ее не видела. — Хм-м-м, как странно! Я ее туда точно не засовывала. — Судьба озадачена. Нажимает на поршень, разглядывает тонкую черную ручку, принюхивается, лижет.

— Что значит — не засовывала? Дай-ка посмотреть. — Симисо берет ручку. А потом роняет, как раскаленный уголек. Падает на кровать с таким выражением, словно увидела привидение.

— Что такое, мама?

— Где ты взяла эту ручку, Судьба? — Симисо, которая никогда не боится, никогда не паникует, никогда не ломается, теперь говорит взволнованно, чуть ли не в шоке. И смотрит на ручку, самую обычную, словно видит что-то такое же непостижимое, как черный папа римский.

— Не знаю, мама, честно. Я никогда ее не видела. — Судьба поднимает ручку и разглядывает заново.

— Такой ручкой писал твой дедушка, Судьба. Он вернулся с войны с целой коробкой и не пользовался ничем другим. Я даже помню этот странный логотип. Он называл их счастливыми ручками.

И теперь черед Судьбы сесть на кровать с таким видом, будто она увидела черного папу римского.

напиши в книге все слова, что я тебе говорила

На следующее утро Судьба, никогда не представлявшая себя серьезной писательницей, садится за маленький столик у окна — под взглядами царицы Лозикейи, Ивонн Веры и Мбуйи Неханды на картинах Золотого Масеко — и записывает дедушкиным черным паркером историю 18 апреля 1983 года, как ее рассказала Симисо, вместе с собственной историей 2008 года, а также историей своих десяти лет в изгнании; толукути десяти лет, о которых не рассказывала ни единой живой душе. Пишет она и о своей поездке в Булавайо, и о Джидаде, какую хотела бы видеть, о Джидаде будущего. Буква за буквой, слово за словом, строчка за строчкой, абзац за абзацем, страница за страницей — она пишет от своего настоящего до своего прошлого, до прошлого матери и семьи, то есть прошлого и Джидады, а потом — опять в настоящее и дальше, в вожделенное будущее, да, толукути прошлое, настоящее и будущее разворачиваются на страницах разом, пока она не теряет счет времени, пока дни не сливаются вместе и она уже не может их различить. Она пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет, и пишет. Толукути пишет.