Ильич с грохотом поправил котелок на буржуйке. Взял алюминиевую ложку и начал методично, со скрежетом, мешать его содержимое.

Шкряб… Шкряб… Шкряб…

Звук был невыносимым. Он ввинчивался в мой больной мозг, как сверло.

— А я? Половину жизни за рулем! Любую машину с закрытыми глазами переберу, хоть нашу, хоть трофейную! Эту местность как свои пять пальцев знаю, каждую кочку, каждый овраг. Обидно. Как простая работа — гайки крутить, грязь месить, — так Ильич. А как на оперативный выезд, так молодых берут. Почему Карасев Сеньку взял? Потому что тот гогочет дурак-дураком и скалится без перерыва? Вот они там вдвоём теперь байки травят друг другу, папиросы курят. А я, может, опытом помог бы! Нюх у меня, может, имеется!

Котов упорно делал вид, будто совсем не замечает возмущения Степана. Но звук, с которым ложка елозила по котелку, начал доставать и его. Папироса застыла в одной точке на карте. Капитан медленно поднял тяжелый взгляд.

— Что ж это за справедливость такая, я вас спрашиваю? — Ильич как раз набрал воздуха в легкие и пошел на новый круг стенаний.

— Хватит бухтеть, Сидорчук, — осадил его Котов. Спокойно, но так, что водитель сразу притих. — Карась Сеньку взял, потому что тот под рукой был. Так товарищ Назаров распорядился. А ты нам здесь нужен. На хозяйстве. Мы сейчас тоже поедем, если лейтенант что-нибудь родит.

Капитан посмотрел на меня. В его взгляде мелькнула насмешка:

— Ты же родишь, лейтенант?

Я открыл рот, собираясь ответить что-нибудь этакое, но Котова не особо волновало мое мнение. Он снова переключился на Степана:

— Так что давай, кашеварь. Война войной, а жрать хочется до одури.

— Будет каша, товарищ капитан, — Сидорчук обиженно посопел пару минут, потом добавил уже мягче. — Гречневая. Царская. А Карась пусть сухари грызет всухомятку. Вместе с Сенькой.

Ильич взял открытую банку, с чавканьем вытряхнул ее содержимое в котелок. По комнате поплыл густой, сытный, одуряюще вкусный запах — говядина с лавровым листом и черным перцем, застывшая в янтарном жиру.

Мой желудок предательски заурчал, скрутившись в узел. Напомнил, что в этом теле я не ел уже давно. Судя по ощущениям и тому, как сосало под ложечкой, не меньше суток. А может, и двое.

Я глубоко вздохнул, пытаясь отогнать мысли о еде, и снова уставился в эти чертовы листы с перехваченными радиограммами.

Бесит!

Чувствую, что-то с ними не так. Интуиция орет: «Здесь подвох!». А что именно — понять никак не могу. Глаз замылился.

На первый взгляд — абсолютный, безнадежный хаос. Бесконечные колонки пятизначных групп цифр, напечатанные на плохой, серой газетной бумаге.