В кузове, подскакивая на ухабах, лежали два трупа, завернутые в грубый брезент. Маячили перед глазами, как напоминание о нашей некомпетентности.

Напротив меня, опираясь спиной о борт, сидел Карась. В густой темноте я не видел его лица. Только красный огонек папиросы, который то тревожно вспыхивал, то медленно затухал.

Обычная, напускная веселость старлея испарилась без следа. Он не проронил ни слова. Мишка понимал, мы облажались. По-крупному. Взяли рацию, но потеряли «языка». Самое ценное, что было в той избе. Причем потеряли по своей же глупости.

Котов ехал в кабине с Ильичом. Могу представить, о чем он сейчас думает. Его «нагнут» посильнее, чем всех нас вместе взятых. Уверен, капитан сочиняет в уме варианты рапорта, подбирает формулировки.

Но дело не только в этом. Котов исход операции принял как свой, личный косяк. Он сначала орал на нас матюками, а потом замолчал. Да так замолчал, что лучше бы продолжал материться.

Потерять единственного свидетеля, имея численный перевес, — это не просто ошибка. Это преступная халатность.

Накажут нас. По-любому. К бабке не ходи. Еще и ославимся на весь штаб.

Слишком громко отличились. Спасли эшелон с топливом. Стратегический резерв, мать его. Но при этом, так же громко обосрались. По факту –два трупа, которые уже ничего не расскажут. В довесок — где-то разгуливает третий диверсант. Молодцы!

Машина резко затормозила, клюнув носом.

— Приехали, — глухо, с тяжёлым вздохом, высказался Лыков.

Выражение лица у него было такое, будто он готов еще пару кругов нарезать по бездорожью, лишь бы не возвращаться в комендатуру. Ефрейтор сильно терзался из-за случившегося. Как и его сослуживец. Оба понимали, с них спросят по всей строгости военного времени.

Борт с грохотом откинулся. Мишка выскочил первым. Молча. Ни тебе тупых шуточек, ни идиотских фразочек. За ним вылезли остальные.

Несмотря на то, что время перевалило за десять вечера, во дворе бывшей школы царила сосредоточенная суета. Народ сновал туда-сюда, занятый своими делами.

На крыльце нас уже ждал Назаров.

Майор выглядел мрачным. Чернее грозовой тучи. Он спустился по ступеням, тяжело топая сапогами. Каждый шаг наглядно демонстрировал его настроение. Поганое настроение.

— Ругать будет, — констатировал Карась и вытащил очередную папиросу, — За то, что без связиста уехали. Это он еще не знает, что мы двух диверсантов просрали.

— Трех, — машинально поправил я старлея, — Считать не умеешь?

Карасев закурил, посмотрел на меня. Цыкнул сквозь зубы, а потом высказался:

— Умеешь ты, лейтенант, обгадить всю малину. Подлить, так сказать, говнеца.