— Какой побег, окстись, командир, — возмутился Аптекарь. — Твой дружок своим выстрелом ключицу раздробил. И руки связаны. Не убегу.

— А кто об этом знает? — невозмутимо ответил Карась. — Свидетелей тут нет.

Диверсант еще пару раз взвыл, но потом благоразумно предпочел заткнуться.

Смешно, конечно. Он ведь понимает, какая расплата ему светит за работу на врага, но один черт не хочет подыхать. Надеется, что останется жив. Вот она, людская натура во всей красе.

Пока Карась и Аптекарь пререкались, я пялился в окно, на их разговоры внимания не обращал. За стеклом мелькали обшарпанные стены зданий, но мне вместо полуразрушенных домов мерещилось лицо Синеглазки. Образ доктора Скворцовой упорно всплывал в памяти.

Злость на ее безрассудный поступок уже испарилась. Осталось лишь раздражающее осознание собственного срыва. Я дал слабину, позволил эмоциям взять верх — непростительная ошибка.

Первобытный, удушливый страх за Синеглазку, который испытал во дворе госпиталя, означал лишь одно — военврач стала для меня слишком важна. Это уже не просто симпатия, это, черт ее подери, глубокая привязанность. Непозволительная роскошь для моей ситуации. Эмоциональная зависимость сделает меня уязвимым, создаст брешь в броне, куда враг обязательно ударит. Гуревич это блестяще доказал.

Вскоре наш автомобиль въехал во внутренний двор Управления на Маразлиевской. Мишка выскочил из машины, позвал бойцов дежурного взвода. Спелёнутого диверсанта грубо выволокли наружу. Аптекарь задергался в руках охраны, глухо зашипел сквозь зубы от резкой боли.

Подоспевший начальник караула — подтянутый лейтенант с непроницаемым лицом — козырнул, ожидая распоряжений.

— Дежурного врача к нему в одиночку. Мухой! — скомандовал я, кивнув на обмякшего пленника. — Кровь остановить, вколоть пантопон. Глаз с арестованного не спускать. Если эта гнида кони двинет до допроса, под трибунал пойдете вместе с доктором.

— Есть дежурного врача, — отозвался лейтенант и повернулся к конвоирам: — В третью камеру его. Пошли, пошли!

Двое бойцов подхватили Гуревича под мышки. Пленный снова завыл, запричитал, но сопротивляться не стал. Позволил тащить себя по выщербленному асфальту к тяжелой обитой железом двери подвала.

Мишка проводил их хмурым взглядом, сплюнул под колесо трофейного авто.

— Зря про укол сказал, — вздохнул напарник. — Впендюрит лепила конскую дозу, и будет у нас вместо источника информации — идиот, не способный связать слова.

— Не впендюрит, врач знает, сколько надо, — я отрицательно качнул головой.

На самом деле так и есть. За дозировку можно не переживать. Штатные доктора при крупных управлениях СМЕРШ свой хлеб ели не зря. И да, они числились именно при Управлении, на других пациентов не разорялись. Секретность диктовала строгие правила: отправлять подстреленного диверсанта в обычный городской лазарет категорически запрещалось. Исключения делались разве что для тяжелых ранений, когда требовалась полноценная операционная.