Он не спешит отвечать. Медленно подошёл к камину, подбросил пару поленьев, и пламя вспыхнуло ярче, озарив его лицо. Довольно суровое: густые брови, глубоко посаженные глаза, резные, достаточно грубые скулы, ровная линия рта, а ещё еле заметный шрам на щеке, который убегает на шею.

— В моём доме, — наконец произнёс он, разворачиваясь ко мне и стаскивая с себя толстовку. — Ты попала в аварию. Я нашёл тебя.

— Ага, — заторможено киваю я и не могу оторвать взгляд от размера его плеч.

Это вообще откуда такое в этой глуши? Руки, как будто кто‑то лепил их из мышц, стягивая в нужных местах, а сверху укрывал витиеватой сеточкой вен. Массивная шея, широкая грудь, что сейчас мерно поднимается под глубокими вдохами мужчины. И всё это переходит в узкую талию.

Здесь же сёла, которых нет на картах. И среди этого всего водятся такие мужики?

Точно! Мне же нужно к бабе Марфе.

— Скажите, а где моя машина? Мне очень нужно попасть в одно селение. Усть‑Таёжный называется. Мы далеко от него? — стараюсь говорить ровно и перестать так нагло пялиться на мужчину.

Поднимаю взгляд к его лицу и замечаю на губах лёгкую улыбку. Глаза немного сощурены, а я снова краснею.

Он будто читает мои мысли, и мне становится стыдно. Сжимаю руки в кулаки, чтобы не закрыть лицо ладонями, но тут этот красивый нахал складывает руки на груди, а я плотнее сжимаю губы.

Да ладно! Ну нельзя же так!

— Машина твоя осталась в сугробе, — отвечает всё тем же низким голосом, но к нему добавляется ещё какое‑то странное тепло.

Разве голос может быть… тёплым?

— А как же…

— Я привёз тебя на своей, — не даёт мне снова спросить, сразу же отвечает мужчина. — А в Усть‑Таёжный тебе зачем?

— Мне нужна… — начинаю говорить, но резко замолкаю.

С улицы доносится странный, я бы даже сказала, пугающий вой. Или, может, это рёв, но у меня по коже пробегает неприятный озноб, а в сознание будто специально подбрасывает мне ужасные картинки из моих снов: чёрного медведя с огненным взглядом.

Обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь.

— Тебе нужно отдохнуть и поесть, — уже другим тоном говорит мужчина. Напряжённым, рокочущим. — Накинь рубашку или вернись в комнату за одеялом и приходи. Я накормлю тебя. Дом ещё не прогрелся, может быть свежо. Не хочу, чтобы ты заболела.

И он уходит в сторону кухни, а я бросаю взгляд в сторону входной двери. Воображение рисует картинку: сейчас она может просто слететь с петель, и в неё ворвётся то самое, что издавало этот леденящий душу вой. Но страх пересиливает странная уверенность, что здесь безопасно. Здесь я под защитой.