Вообще слухов о молодом преподавателе ходило много, один интереснее другого. Про Эвера говорили, что он трудился в каком-то жутко престижном НИИ, однако совершил серьезную ошибку и был со скандалом изгнан на вольные хлеба, что школа ему нужна только для того, чтобы перекантоваться некоторое время в тишине и покое, а потом триумфально вернуться в мир большой науки. Так это было или нет, никто не узнал. Сразу после того, как мой класс получил аттестаты о среднем образовании, физик уволился и перешел на другое место работы.

На протяжении следующих восьми лет я видела его не более пяти-шести раз. Мы случайно встречались на улицах или в магазинах, вежливо здоровались и расходились каждый в свою сторону.

Поэтому появление бывшего учителя среди праздной публики меня совершенно не заинтересовало. Подумаешь, проходил человек мимо и остановился послушать музыку.

Время, однако, шло, а физик стоял и не думал уходить.

Когда мой импровизированный концерт подошел к концу, и я достала футляр, чтобы спрятать в него флейту, мужчина покинул-таки свое место и уселся на скамейку рядом со мной.

— Так значит, вы теперь человек искусства, Тея?

Я подняла на него глаза. Он смотрел строго и серьезно. Как в школе.

— Здравствуйте, господин Эвер.

Он вежливо кивнул.

— Я думал, вы занимаетесь переводами.

— Так и есть, — я защелкнула футляр и положила его в рюкзак. — Но сейчас я занимаюсь еще и музыкой.

В его обществе было неуютно. Вдруг накатило осознание того, что я сижу перед ним, строгим и импозантным, в старых джинсах, с немытыми волосами, стянутыми в небрежный хвост, и без какого-либо намека на макияж. От этого стало ужасно стыдно — впервые за последние месяцы.

— Тея, у вас все в порядке?

— Да. Конечно. Почему вы спрашиваете?

— Вы играли очень… странно. Будто плакали. Флейта едва не захлебывалась от рыданий. Чья эта пьеса?

— Это была импровизация, — я заставила себя улыбнуться. — У вас очень богатое воображение, господин Эвер.

Его губы дернулись в ответной улыбке, а взгляд стал таким понимающим, что вытерпеть его было совершенно невозможно.

— Мне надо идти, — я встала со скамейки. — Всего доброго, господин Эвер.

Повернулась к нему спиной и быстрым шагом направилась к выходу из парка. Однако, не доходя нескольких метров до ворот, передумала и свернула на одну из побочных аллей. Слезы, которые давно уступили место холоду и апатии, внезапно хлынули из глаз, будто кто-то повернул в моей голове невидимый вентиль.

Она ведь правда плакала. У меня самой больше не осталось сил, чтобы выть и биться в истериках, поэтому теперь это делала флейта. Она рыдала вместо меня — от боли утраты, от разбитого сердца, от душевной слабости, от осознания того, в какое жалкое существо я превращаюсь с каждым днем.