— Стало быть, хочешь, чтобы я ведьму на чьисту воду вывел? — уточнил Калиостро.

— Да что там выводить-то⁈ — всплеснул руками пономарь. — Все уж и так известно! Указать только на истинную злодейку, а там дело само сладится! И не страшись, мы, как у вас принято, голову ей отсекать не станем и огню предавать тоже. Все же не нехристи какие. Изгоним из села, и пущай идет себе на все четыре стороны. Ну что, по рукам?

«Эва ты какой хитрый, — подумал Калиостро. — Меня как осла использовать хочешь. Сел, ножки свесил, а я, стало быть, вези куда следует». Только ведь граф не так прост, на ласковые слова пономаря не купится.

Немного помедлив, Калиостро все-таки дал свой ответ: правда, вышло у него это не по-русски:

— Chi parla in faccia non è traditore[2]

— Чего такое глаголишь, не пойму я? — нахмурился Василий.

— Коли и впрямь Азовка вашьа Баба-Яха, помогу тебе, как не помочь служитьелю Божьему. Только научьен я горьким опытом, что лживые языки делают. Потому, поговорью я с селянами и завтра тебье ответ дам. Уж не обессудь.

Пономарь даже рот открыл от удивления. Ничего не скажешь: умыл его иноземец, да как ловко. Впрочем, тут, как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. А вот кто услышал молитвы отца Василия, да все на нужный лад настроил, никому не известно.

2

Митька бежал домой что было сил, а как до порога добрался, остановился. В дом идти побоялся — думал, что Яха за ним следом увязалась. Пробрался он тогда в соседский хлев, зарылся в прошлогодней соломе и уснул. А утром, когда стало шибко зябко, подорвался как ошпаренный. Сны-то яркие, добрые снились, а как пробудился, вспомнил, что ночью видел, сразу забоялся.

Походил он вокруг села, даже к Азовкиной хате вернулся, но в лесу и поодаль стояла тишь да гладь. Что ночью казалось жутким кошмаром, теперь виделось безобидным валежником да старым пнем.

Тихо падал ноябрьский снег. На дороге было бело и уютно. Взобравшись на холм, Митька вдохнул приятный морозный воздух, улыбнулся и в тот же миг услышал грозный голос отца:

— Ты где это был, бесенок⁈

Парнишка обернулся, сжавшись словно побитый щенок.

— Прости меня, тятя.

— Я вот сейчас вожжи-то возьму да отхожу тебя по хребтине!

— Да чем же я провинился, коли ваше поручение с усердием выполнял⁈ — затараторил Митька. — Я же глаз с Азовки не сводил, как было велено. И такое увидал!

Петр вздохнул, снял варежки и присел на плоский камень.

— А ну рассказывай, чего приключилось? Чего такое ты там узреть смог? Да только смотри, Митька, не темни и не привирай, а то знаю я твою дурью натуру!