Первый дротик, угодивший в зверя, принадлежал Тапиру, а потому и шкура, по обычаю, достаётся охотнику. Необыкновенно гордый, парень принимается сдирать шкуру, а Маленькая Утка сияет от восторга.

Но месть коту ещё не завершена. Я с ужасом слышу разглагольствования вождя о съедении саблезубого. Есть его тушу у меня нет ни малейшего желания, и я пытаюсь посеять сомнения, действуя через Камня.

— У него плохое мясо, — говорю Тынгу. — Этот Кровавый Охотник был не совсем обычный. Лучше бы его выбросить.

Но Грынк никого не слышит. Гибель кота придала вождю сил. Теперь каждый может убедиться, что людоед оказался простым зверем. А главное — в этом убедился и сам вождь. Грынк обрёл непоколебимую уверенность, и оттолкнуть его от задуманного не удастся.

Участвовать в съедении кота всё же придётся, иначе мои протесты только возбудят подозрения. Все остальные мужчины ничуть не против сожрать гомотерия в отместку за его проделки, а потому предстоит ритуал, сходный с тем, что был при поедании ягуара.

Кто-то копает яму для костей, другие собирают хворост. Всё, связанное с пиром, требует исключительно мужских рук. Звериную голову относим очень далеко от стоянки, и поднимаем на дерево, хороня, как человека, и устанавливая глазами в противоположную от лагеря сторону. Дух зверя, если его не обманет наш ритуал, всё равно не уйдёт далеко от своего черепа. Таким способом Грынк на всякий случай подстраховался.

Этот обряд, по мнению вождя, наверное, должен был сплотить мужчин, ещё не чувствующих себя единым коллективом. В отличие от проводов ягуара, когда вождь убеждал дух убитой кошки в нашей невиновности, сейчас Грынк задвинул речь о наказании Кровавого Охотника за жизни наших соплеменников. Он долго и убеждённо толковал об этом, а потом наступил черёд есть кота, мясо которого совершенно не лезло мне в глотку.

В сегодняшнем ритуале было ещё одно отличие — корни Белого Цветка вождь не пожалел для нас, но сам не принял их, руководствуясь чувством долга оберегать ушедших. Для меня это оказалось тем ещё испытанием. Жрать корни я, конечно, не стал, но пришлось изображать их воздействие. Я вспомнил реакцию на них Живущего в Воде, и тоже опустил голову, будто засыпая. Периодически я бормотал в мнимом сне всевозможную чушь, и не мог дождаться, когда можно будет перестать ломать комедию.

Грынк, наверное, догадался по моим зрачкам, что я проигнорировал корни, но не стал расспрашивать. Моё поведение не слишком заботило вождя. Грынк был преисполнен торжественности, когда мы возвращались на стоянку, и женщины снова приветствовали охотников, расправившихся с их ночным страхом.