— Истинно так, Алексей Степанович, — угодливо поддакнул Мартынов, — долгих лет вам жизни.
— Куда там запропастился Еремей, лентяй окаянный? — Лазарев поднял голос. — Еремей! Еремей! Пошевеливайся, старый пень! Моложе меня на два года, а глухой уже, как тетерев. Еремей…
Старик отбросил стакан, вскочил с кресла и побежал в зал. Глеб, уже сердцем чувствуя, что за картину он там увидит, рванул за ним.
На красном персидском ковре, рядом с открытой бутылкой виски лежал бездыханный Еремей. На синюшных губах его засыхала серая пена.
Глава 3
— Выехать отсюда невозможно, — сообщил Роман Алексеевич, стряхивая с мундира налипший снег. — Сугробы намело такие, что пока не пришлют на выручку роту рабочих с лопатами или парочку толковых магов, умеющих подчинять огонь, чтобы растопить все это к чертовой матери, тут и до весны можно проторчать.
Почти за полные сутки, это была самая длинная реплика, что услышал от него Глеб.
— Телефонная линия тоже неисправна, — доложил Мартынов. — Вероятно из-за снегопада оборвало провода. Не знаю, что и делать, господа…
— Поздравляю, мы застряли в одном доме с покойником, — в голосе Апрельского слышалось столько же сочувствия к чужой смерти, сколько бывает тепла от айсберга.
Майор растер озябшие ладони, взял не глядя бутылку со столика, сделал несколько глубоких глотков, шумно выдохнул, присел рядом с камином, вытянув руки к огню.
— Вы бы были поосторожнее, — сказал Глеб, — кто знает, что тут ещё может быть отравлено.
— Кто-то да знает, — буркнул майор. — Кто-то из присутствующих.
— Вы на что намекаете! — вскинулся Апрельский. — Я не потерплю…
— Не намекаю, а говорю прямо. Кто-то из присутствующих отправил виски. Если бы не этот остолоп Еремей, позарившийся на господскую выпивку, отравился бы мой отец!
— Не смей его так называть! — рявкнул старик.
В одно мгновение обстановка накалилась так, что вот-вот готова была взорваться. Повисла мучительная тишина, когда казалось что сейчас всё сорвется в драку, но вдруг напряжение разом схлынуло.
— Я его знал дольше, чем тебя! — тихо сказал Лазарев всхлипнул. — Хороший был человек. Достойный. Отец его ещё у самого Люмэ служил. Это были достойные люди. И я не позволю, чтобы их память оскорбляли. Он за меня яд принял, пулю поймал, для меня предназначавшуюся.
Тыльной стороной ладони он вытер слезу, громко вздохнул, схватился за сердце. Пошатываясь сделал пару шагов, его тут же взял под руку Роман и помог опуститься в кресло.
— Алексей Степанович, — тут же залебезил Мартынов, — если вам дурно, то Настенька моя помочь может, она ж у меня умница, медсестрой была.