Пробуждение же вышло не из приятных — кто-то бесцеремонно лупил его мягкой лапой по затылку. Глеб с трудом разлепил глаза и увидел, что на его подушке сидит Порфирий.

— Хватит дрыхнуть, вставайте уже, — сказал он. — Дел невпроворот, а вы тут разлеглись. Тоже мне, Илья Муромец, тридцать третий год не встаете.

— Дайте поспать, а? Я устал.

Порфирий даже вздыбил шерсть от возмущения.

— А я что, не устал, да? А вы спите, значит, да? Спите? Специально, чтобы со мной не общаться?

— Представьте себе, Порфирий Григорьевич, — пробормотал Глеб, — что некоторые люди спят, просто потому что хотят спать, а не для того, чтобы топтать ваши чувства.

Он уткнулся носом в подушку, за что тут же заслужил ещё один шлепок лапой по затылку.

— Восьмой час утра, а вы все почивать изволите! Барин экий нашёлся. Я, между прочим, со вчерашнего ужина и маковой росинки не понюхал! По вашей милости!

— Да я-то тут причём? — возмутился Глеб изо всех сил жмурясь, надеясь лишь заснуть так крепко, чтобы и вовсе не обращать внимания на кошачьи приставания.

— А при том! — отчеканил Порфирий, сопроводив каждый слог новым шлепком лапой. — Поймали бы вы вчера настоящего отравителя, сегодня можно было бы спокойно покушать, а теперь поди знай, чего и надкусить-то можно, чтобы не помереть тотчас в корчах. Всё из-за вас.

Последнее обвинение (сопровождаемое, разумеется, лапой по затылку) показалось уж совсем незаслуженным.

Глеб, бурча проклятия, сел в кровати, закутавшись в одеяло.

— Я сделал всё, что было в моих силах, — сказал он потирая глаза. — Простите великодушно, что не способен заглянуть сквозь ткань мироздания и пообщаться с миром духов, чтобы мне там нашептали, кто виноват в убийстве.

— Ой, как мы заговорили-то? — Порфирий поуютнее устроился в складках одеяла. — Перешли на витиеватый слог и образность мысли, как только пришлось оправдываться? Я уж заприметил, что как только надо искать себе оправдания, так вы Цицерон. В противном случае и слова из вас не выжать. Сплошное игнорирование. И про какие же это ваши успехи, за минувшие сутки, идёт речь, разрешите поинтересоваться? Что же входит в это ваше многозначительное «всё»? М-м-м? Поймали невиновного и проворонили где-то револьвер? Вы про это?

— Я очень рад, — в тон коту ответил Глеб, — что из моей поимки голыми руками вооруженного преступника, вы, как говорится, самую суть ухватили.

— Что ж вам теперь, медаль дать? Э нет, друг мой, мы тут на частной службе. Медалей нам с вами не видать, как собственных ушей.

— Знаете что, Порфирий Григорьевич?

— Что?

— Вы совершенно несносны, когда голодны.