Элизабет, стоявшая на балконе рядом с отцом, поймала мой взгляд. Сначала просто коротко, почти незаметно кивнула. Это был кивок не женщины мужчине, а союзника союзнику. Она тоже понимала правила этой игры, и мы только что блестяще разыграли эту партию. А затем появилась улыбка, которая была адресована уже как близкому человеку.

А епископ Теобальд… он стоял, как громом поражённый. Его лицо из злорадного стало сначала растерянным, а потом на нём отразился чистый, незамутнённый ужас. Он понял, что его последняя надежда, последняя соломинка, за которую он цеплялся, сломалась, и теперь его не спасёт уже ничто.

Игра была окончена, шах и мат…

* * *

Эйфория толпы быстро сменилась жадным, нетерпеливым ожиданием. Хлеб им дали, теперь они хотели зрелищ. И я собирался им это зрелище предоставить. Не потому, что мне это нравилось, нет, публичные казни, это средневековое варварство, от которого меня откровенно подташнивало. Но я был не в двадцать первом веке, а здесь, где кровь и страх были самыми понятными и убедительными аргументами. Правосудие должно быть не только неотвратимым, но и наглядным. Это был урок для всех, кто в будущем захочет попробовать сыграть в свои игры за моей спиной.

На площади, прямо напротив герцогского замка, уже стояла виселица. Мои бойцы из легионеров, бывшие плотники и столяры, сколотили её на скорую руку, но добротно, со всем знанием дела. Никаких украшений, никаких гербов, простой и функциональный финал для преступников.

Первым к ней потащили епископа Теобальда. Два моих «Ястреба», каждый из которых был в полтора раза шире его в плечах, тащили его под руки. Епископ не шёл, он упирался, визжал, пытался вырваться. Его белоснежная сутана, символ его власти и чистоты, была измазана грязью и кровью.

— Пустите, псы! — хрипел он, и его голос срывался на бабьи ноты. — Я слуга Божий! Вы не имеете права! Прокляну! Всех прокляну до седьмого колена! Наложу интердикт на всё герцогство! Ваши дети будут рождаться уродами, ваша земля перестанет родить!

Толпа, до этого шумевшая, притихла. Проклятие церкви, это было страшно, даже для тех, кто не отличался особой набожностью. Я видел, как некоторые женщины начали креститься.

Но Теобальд не унимался. Когда его подтащили к ступеням эшафота, он упал на колени, цепляясь за сапоги своих конвоиров.

— Граф Райхенбах! Помоги! — завопил он, обращаясь к своему бывшему союзнику, который стоял бледный, как смерть, и дрожал, как осиновый лист. — Мы же договаривались! У тебя же есть план!

Райхенбах отшатнулся от него, как от прокажённого.