Поняв, что от союзников помощи не будет, Теобальд сменил тактику. Он вскочил и, оттолкнув конвоиров, взобрался на эшафот. Он повернулся к толпе, и на его лице появилось выражение безумного, пророческого вдохновения.

— Народ Вольфенбурга! — закричал он, и его голос, усиленный отчаянием, разнёсся над площадью. — Опомнитесь! Вы видите, что происходит⁈ Варвар-чужеземец и его орда дикарей захватили нашу столицу! Он поднял своё знамя над нашим замком! Он хочет отнять у вас веру, ваши традиции, вашу свободу! А эта девка, — он ткнул пальцем в сторону Элизабет, — продала ему своё тело и вашу землю за власть! Восстаньте! Не дайте свершиться этому кощунству! Церковь с вами! Бог с вами!

Он говорил хорошо, умело бил по самым больным точкам: ксенофобия, религия, страх перед чужаками. Я позволил ему говорить ещё несколько минут. Позволил ему выплеснуть весь свой яд, всю свою ложь. Позволил толпе увидеть его не как мученика, а как отчаявшегося, загнанного в угол интригана, который пытается спасти свою шкуру, прикрываясь именем Бога и интересами народа.

А потом я медленно, не спеша, подошёл к эшафоту. Столичный палач, здоровенный детина, поклонился мне.

Я проигнорировал его и посмотрел на Теобальда, который, увидев меня, на мгновение запнулся, но потом продолжил изрыгать проклятия.

— У преподобного отца, — сказал я, не повышая голоса, но так, чтобы меня услышали в первых рядах, где стояли самые влиятельные горожане и мои офицеры, — кажется, очень хорошо подвешен язык.

Я сделал паузу, обводя взглядом затихшую толпу.

— Может, за него и повесим?

Шутка была циничной, жестокой, на грани фола. Но она сработала, по рядам прокатился нервный смешок. Кто-то из моих легионеров громко хохотнул. Напряжение спало, образ святого мученика, который так старательно лепил Теобальд, рассыпался в прах. Остался только болтливый, напуганный мужик, которого сейчас вздернут. Я кивнул палачу, тот лишь пожал плечами и откинул петлю с шеи епископа. Затем радостно достал из ящика приличных размеров крюк и ловко затянул на кольце узел, после чего перекинул верёвку через стойку.

Теобальд, как только увидел финал приготовлений завизжал ещё громче, снова пытаясь сбежать. К палачу тут же подбежали два помощника, заломив епископа. После чего палач сноровисто закончил наживлять смертника на сталь, затем медленно потянул верёвку и Теобальд повис на своём языке.

Правосудие, даже такое жестокое, свершилось. Толпа молчала, такого никто не ожидал, в этой тишине не было ни одобрения, ни осуждения. Только страх и осознание того, что старый мир только что умер. И новый мир рождается в крови и насилии, всё как любит толпа.