— Я⁈ — он наконец не выдержал. — Буду помогатьтебе , мужлан⁈ Да я лучше сгнию в крепости!

— Выбор за вами, князь, — вмешался Шувалов. Его голос был холоден и лишен эмоций. — Десять лет службы в этой… крепости. Или несколько месяцев интенсивной работы над проектом, который может принести вам полное прощение. И даже славу.

— Какая слава может быть в работе под началомэтого ? — выплюнул Голицын.

— А вот здесь, князь, вы ошибаетесь, — тут Шувалов позволил себе слабую ироничную усмешку. — Господин Молниев с некоторых пор — потомственный дворянин Российской Империи. Так что никакого урона вашей чести не будет. Лишь служба Государю, плечом к плечу с равным по статусу.

Это был удар под дых. Я видел, как лицо Голицына на мгновение исказилось от смеси шока, неверия и чистой, концентрированной ненависти. Видимо он думал, что мне пожаловали лишь личное дворянство, а никак не потомственное, и это стало ударом по самолюбию князя. Я не просто победил его. Я занял место в его мире.

Он молчал долго, глядя то на меня, то на Шувалова. Я видел, как в нем борется гордыня и прагматизм.

— Хорошо, — произнес он наконец, и голос его был глухим и безжизненным. — Я согласен. Что я должен делать?

Перемирие было заключено. Хрупкое, пропитанное ядом, но перемирие. Война перешла в новую фазу — фазу сотрудничества поневоле. И я знал, что она будет не менее опасной, чем открытая схватка.

* * *

Отец Иоанн, получив от Государя предписание не покидать столицу до особого распоряжения, и не подумал впадать в уныние. Он воспринял это как еще одно испытание, ниспосланное ему Светом. Кто обещал, что будет легко? Путь праведника никогда не был усеян розами — да, придется и пострадать за свой дар! В конце концов, все могло быть много хуже: его не заперли в монастырь, не отдали под суд Синода. Ему лишь вежливо указали на границы его «прихода». Но это — пока….

Так или иначе, он не стал сидеть сложа руки. Если гора не шла к Магомету, то Магомет пойдет к горе.

Через три дня после аудиенции во дворце он устроил свою первую столичную проповедь. И место для нее он выбрал с дьявольской, или, как он сам считал, с божественной прозорливостью. Это была площадь перед оцепленной башней на Обводном канале.

Слух о том, что «костромской чудотворец» будет говорить с народом, разнесся по рабочим окраинам с быстротой лесного пожара. К полудню у гвардейского оцепления, охранявшего башню, собралась многотысячная толпа. Рабочие с окрестных заводов, мещане, торговки, нищие, калеки — все те, кому имперское великолепие Петербурга показывало лишь свою грязную изнанку, пришли сюда в поисках чуда.