Я пячусь. Ноги не слушаются, не бегут, а переступают мелкими шагами, и пятки скользят по ламинату, спина находит стену прихожей, обои, крючок вешалки между лопатками. Дальше некуда, и я сползаю вниз, потому что колени отключаются разом, как электричество. Щелчок, темнота, и я на полу, спиной к стене, с согнутыми ногами, руки не поднимаются, рот не открывается, и лёгкие не работают.

Он закрывает расстояние между нами тремя шагами. Не быстрыми, размеренными, как метроном. И опускается передо мной на корточки, его колени не касаются пола, вес на носках, и равновесие идеальное. В этой выверенности, в этой чудовищной аккуратности ужас, от которого у меня мертвеют кончики пальцев, потому что так не двигается человек, который потерял контроль. Так двигается человек, у которого контроля слишком много.

Его правая рука в чёрной перчатке прижимается к моему рту.

Пальцы обхватывают нижнюю часть лица, подбородок, щёки, губы, и давление ровное, без грубости, и от этой ровности, от этого спокойного методичного прикосновения меня начинает бить крупная дрожь, потому что грубость я могла бы понять, но не это.

Его лицо в тридцати сантиметрах от моего. Свет из коридора падает сбоку, лампа в прихожей не горит, и в тени я не вижу его глаз, не вижу цвета, не вижу зрачков. Только два тёмных провала, которые смотрят в меня не мигая.

Его дыхание проходит сквозь ткань балаклавы, ровное и спокойное, и касается моего лба тёплыми толчками. Он дышит так, будто сидит на скамейке в парке.

Его левая рука, тоже в перчатке, берёт моё правое запястье. Без рывка. Пальцы смыкаются мягко, находят точку между костями, где хватка максимальна при минимальном усилии, и он отводит мою руку от тела и прижимает к стене, рядом с бедром. Я дёргаюсь, а его хватка не усиливается и не ослабевает, остаётся ровно такой же. И от этого неизменного давления я понимаю: он сильнее. Настолько, что ему даже не нужно давить, чтобы до меня это дошло.

Он не говорит ни слова.

Тишина. Гудение лампы в коридоре. Стук моей крови в ушах, оглушительный и мокрый, будто внутри черепа работает насос. Его ровное дыхание через ткань. И больше ничего. Это молчание страшнее любого голоса. Этот человек действует по плану, который начался задолго до этой двери, задолго до этого вечера, плану, частью которого были сообщения в чат, и нарисованные глаза на коврике, и царапины у замочной скважины, и «сладких снов, Ками». А я финальная точка этого плана.

Его левая рука отпускает моё запястье. Поднимается. Указательный палец в чёрной перчатке касается моей щеки. И ведёт вниз. По скуле, по линии челюсти, к подбородку, медленно, будто карандашом по бумаге. Этот чужой палец, который движется по моей коже с нежностью и вниманием, выворачивает меня наизнанку, желудок сжимается, горло закрывается, потому что это хуже физического насилия.