Он ложится рядом. На спину, поверх одеяла, а я под одеялом, и между нами слой ткани, который он положил намеренно, потому что даже сейчас он думает о границе, о моём праве на неё, о том, что тело, которое час назад трогали без разрешения, нуждается в слое между собой и любым другим телом, даже его.
Я придвигаюсь. Вылезаю из-под одеяла и кладу голову ему на грудь, на голую кожу, на рёбра, которые поднимаются и опускаются с каждым вдохом. Его рука обхватывает меня осторожно, обходя лангет, и ложится между лопатками. Его ладонь, тяжёлая, мозолистая, закрывает это место, как закрывают рану, и от её веса, от её тепла моё дыхание замедляется. Вдох. Выдох. Вдох. Его грудь подо мной поднимается и опускается, и я поднимаюсь и опускаюсь вместе с ней, и его ритм входит в мой и заполняет тишину.
Его нога, согнутая в колене, дрожит. Я чувствую бедром мелкую вибрацию, которая вернулась, когда ему больше не нужно нести, не нужно вести, не нужно стоять в дверном проёме между мной и коридором. Когда можно.
Моя правая ладонь на его животе. На шраме, который я обвела пальцем утром на светофоре, когда его живот был открытием, а не укрытием.
Я не глажу и не двигаю рукой, просто держу ладонь, как он держит свою на моей спине.
Дрожь его ноги замедляется. Толчок, пауза. Толчок, пауза длиннее. Толчок. Тишина.
Останавливается.
Его подбородок на моей макушке. Его дыхание в моих волосах тёплое и ровное. Его сердце под моим ухом медленнее, тише, больше не пытается выломать грудную клетку, а просто бьётся, ровно и надёжно.
Пустая квартира по ту сторону. Мой страх по ту сторону.
Я засыпаю. На его груди, в его кровати, с его сердцем под ухом, с двумя сломанными пальцами, с разбитой губой и скулой, с солью от высохших слёз на его коже.
И до утра мне не снится ничего.
Глава 22. Рэм: Утро
Она пускает слюни.
Маленькое мокрое пятно расползается на моей груди, тёплое, и я лежу неподвижно уже сорок минут, потому что если вдохну глубже, грудная клетка поднимется, она проснётся, откроет глаза, увидит потолок, который не её, и вспомнит почему. Я не готов к этому моменту. Поэтому дышу рёбрами, мелко, как дышал в детстве, когда во дворе после перестрелки нужно было изображать покойника.
Её голова лежит в ямке между грудной мышцей и плечом, и это место, оказывается, существовало двадцать два года именно для её виска. Ресницы подрагивают на моей коже, щекотно и мелко. Левая рука в лангете лежит на моём животе, и из-под бинта торчат два здоровых пальца, расслабленных, с обкусанными ногтями, а два других зафиксированы и сломаны, и от вида белого гипса на её маленькой руке у меня промерзает грудина так, что хочется выломать кусок стены и швырнуть в кого-нибудь конкретного.