— Камилла, — зовёт Маратик.
Я скашиваю глаза. Она стоит на крыльце, вцепившись в деревянный столб. Белая как мел, губы дрожат, по щекам катятся слёзы. Она не отрываясь смотрит на мою кровь.
— Подойди, — Маратик подзывает сухо, без малейшей жалости. Ему сейчас не до сантиментов. — Прижми тампон. Двумя руками. Дави всем весом, пока скорая не приедет.
Она спускается. Падает на колени прямо в траву рядом со стулом. Её ледяные дрожащие ладони ложатся на пропитанную марлю и наваливаются всем весом. Боль простреливает до самого позвоночника, но вместе с ней приходит странное, парадоксальное облегчение от того, что это именно её руки.
— Прости, — сипит она. Из-за отёкшего горла голос звучит как наждак.
— За что? — Я кривлюсь от боли. — За то, что живая осталась?
Она мотает головой, давит сильнее. Горячие слёзы капают мне на кожу, смешиваясь с кровью.
— Я испугалась.
— Я тоже. Дави сильнее.
Маратик молча отходит к забору. Упирается лбом в доски и замирает. Его плечи тяжело опускаются. Пожар погас, и теперь холодный, безжалостный процессор начал считать ошибки и ненавидеть себя за потерю контроля.
Дэн стоит над хрипящим Олегом с телефоном у уха. Говорит чётко, протокольно:
— Вооружённое нападение. Холодное оружие. Адрес... Нападавший обезврежен. Скорую. Обоим. Нападавшему, кажется, нужна реанимация.
Он сбрасывает вызов. Смотрит на кровавый, переломанный кусок мяса у своих ног.
— Дышит бодро, как будто жить хочет. Попинать его ещё для профилактики? — философски интересуется Дэн.
— Оставь. Ментам тоже нужно с чем-то работать, — тяжело выдыхаю я.
Мила давит на рану. Я чувствую, как её мелко колотит, и мне хочется развернуться к ней, взять её лицо в руки, говорить успокаивающие вещи и наблюдать, как её дыхание выравнивается, как слёзы высыхают на щеках.
Но всё, что я могу, это просто сидеть и позволять ей удерживать ткань на ране.
— От меня так просто не избавиться, Камилла, — говорю я тихо, не поворачивая головы. — Я не сахарный.
Она судорожно шмыгает носом.
— Я поняла.
Вдалеке, за линией леса, начинает выть сирена. Сначала одна, потом вторая.
Санёк мрачно смотрит на нас, на Маратика у забора, на Олега в траве. Достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой.
— Выходные, блин, удались.
Я закрываю глаза. Солнце греет плечи. Боль в боку ритмично пульсирует в такт сердцу. Под холодными дрожащими пальцами Милы останавливается кровь. Сирены воют всё ближе.
Всё закончилось.
Глава 30. Мила: Пальцы
Женщина в белом халате говорит «пошевелите», и я шевелю.
Все пять. Одновременно. Без лангета, без тупой ноющей боли, без ощущения, что два пальца на левой руке принадлежат кому-то другому. Просто пошевелите, и я шевелю. Указательный, средний. Сгибаю, разгибаю, сжимаю в кулак, раскрываю ладонь. Кожа под бывшим лангетом бледная, сухая, чуть шелушится, и мне хочется рассматривать эти два пальца так, как рассматривают вернувшегося из долгой командировки друга, с недоверием и восторгом.