Он не слышит. Он вообще ни хрена не слышит и не видит в этом зареве. Он заносит окровавленный кулак для нового удара.

Кир и Санёк срываются с места одновременно. Кир виснет на нём сзади, беря в жёсткий замок за плечи. Санёк влетает спереди, упираясь ладонями в грудь Маратика и с силой отталкивая назад.

— Тормози, тормози! — орёт Санёк. — Всё! Убьёшь!

Маратик рвётся из их рук, как дикий зверь. Мышцы под его футболкой вздуваются канатами, он хрипит:

— Эта мразь на Рэма с ножом полезла!

Это вообще не его голос. Никаких сложных конструкций, даже намёка на контроль. Только голая, неконтролируемая, полыхающая ненависть.

Дэн шагает вперёд. Ровно, холодно, без суеты. Встаёт прямо перед бьющимся Маратиком:

— Ты аргументировал свою позицию. Он понял. Ещё один удар, и сядешь за непредумышленное. Тормози.

Слова пробиваются сквозь пожар. Маратик замирает в руках парней.

Его грудь ходит ходуном, рваные, глубокие вдохи. Кулаки судорожно, по одному пальцу, разжимаются. Он зажмуривается, стискивает челюсти так, что на скулах перекатываются белые желваки. Тяжело, со свистом выдыхает через нос. Раз. Другой. Третий. Пламя нехотя, с шипением втягивается обратно в горелку.

Лёха молча поднимает из травы очки и вкладывает Маратику в дрожащую руку. Тот надевает их. Поправляет дужку. И пожар в его глазах медленно угасает.

Он снова становится собой. Почти. Если не смотреть на сбитые в фарш костяшки и бешеный пульс на шее.

Санёк отпускает его и поворачивается ко мне. Взгляд падает на мою поясницу. Мои джинсы справа, от пояса до колена, пропитаны чёрно-бурым. Кровь густо капает на траву.

— Вырубай мясника, включай дока, — хрипло говорит Санёк Маратику.

Маратик моргает. Переключается. Он подходит ко мне, цепко сканируя пятно крови.

— Он на адреналине. Стул. Аптечку. Водку.

Лёха подтаскивает деревянный стул из беседки.

— Садись задом наперёд. Спину ссутуль, — командует Маратик.

Я опускаюсь на стул. И в эту секунду адреналиновый щит лопается окончательно. Вся сверхъестественная анестезия вытекает из тела, и рана взрывается. Боль вспарывает поясницу длинным раскалённым клинком. Я стискиваю зубы до скрипа эмали, перед глазами плывут чёрные мушки.

— Дыши. — Маратик окровавленными пальцами разводит края пореза. Я глухо, утробно рычу от касания воздуха к открытому мясу. — Косая и широчайшая мышцы посечены. Глубина не критичная, сантиметра полтора. Брюшина цела. Почки не задеты. Тебе повезло.

— До свадьбы заживёт? — выдавливаю я сквозь зубы.

— Штопать придётся.

Лёха суёт ему бутылку. Маратик щедро льёт водку на марлю и впечатывает прямо в рану. Боль вспыхивает такая, что у меня намертво перехватывает дыхание, я вгрызаюсь побелевшими пальцами в спинку стула и мычу, утыкаясь лбом в собственные руки.