— Всё в порядке, — улыбается врач. — Срослось хорошо. Разрабатывайте, не перегружайте первую неделю.

Я киваю, расписываюсь в карте, забираю бумажку с рекомендациями и выхожу из травмпункта, сжимая и разжимая левую руку, как ребёнок с новой игрушкой. Четыре недели я не могла нормально мыть голову, завязывать шнурки, держать кружку двумя руками, печатать. Четыре недели каждое утро Рэм молча перехватывал из моих рук банку с кофе и откручивал крышку, каждый раз я говорила «я могу сама», каждый раз он говорил «можешь», и всё равно откручивал.

Солнце бьёт в глаза. Середина июня, воздух горячий, густой, пахнет нагретым асфальтом и цветущей липой с аллеи напротив. Я щурюсь, привыкая к свету после флуоресцентных ламп коридора.

И вижу его.

Рэм припарковался у самого крыльца, уперев одну ногу в бордюр. Чёрная футболка, джинсы, татуировки до костяшек, знакомая, вбитая в мою сетчатку картинка, от которой у меня до сих пор, спустя месяц, спустя десятки ночей и сотни прикосновений, непроизвольно учащается пульс. Он смотрит на мою левую руку, на пальцы, которые я сжимаю и разжимаю, как заведённая, не в силах остановиться. И ухмыляется одним уголком рта, тем самым, от которого я когда-то убегала с горящими ушами, а теперь хочу подойти и прикусить зубами.

— Работают? — спрашивает он.

Я поднимаю левую руку и демонстративно, палец за пальцем, сжимаю кулак перед его лицом. Потом раскрываю. Потом снова сжимаю. Ощущение абсурдное, праздничное, непропорциональное событию: мне всего лишь сняли лангет, а чувство такое, будто мне вернули крыло.

— Работают, — говорю я и не могу удержать улыбку.

Рэм протягивает мне шлем. Не свой, а второй, белый с матовым визором, который появился на полке в прихожей три недели назад, когда я впервые заикнулась о том, что мне не нравится ездить с ним только потому, что он остаётся без шлема. Он ничего не сказал тогда. Просто на следующий день второй, мой, шлем стоял на полке, рядом с моими кроссовками, как само собой разумеющийся предмет быта, как зубная щётка, как второй ключ. Я помню, как провела по нему пальцами здоровой руки и как в грудной клетке что-то тихо, сладко треснуло. Просто купил и поставил.

Я надеваю шлем. Опускаю визор. Мир приглушается, сужается до запаха новой обивки и моего собственного дыхания. Перекидываю ногу через сиденье, уже привычно, уже без заминки, мышцы помнят угол и высоту, и сажусь сзади.

И делаю то, в чём не могу себе отказать ни разу: обхватываю его живот обеими руками. Крепко. Жадно. Пальцы, все десять, наконец-то все десять, ложатся на твёрдые пластины пресса, и я чувствую, как под тонкой хлопковой тканью футболки перекатывается мышечный рельеф. Левая рука слушается, наконец-то слушается, и я прижимаю ладонь к его груди, прямо над солнечным сплетением, сквозь ткань чувствую размеренный удар его сердца. Правая рука заползает ниже, на косые мышцы, туда, где пояс джинсов, и впивается пальцами в его бок с такой собственнической, неприкрытой жадностью, которой я бы ещё два месяца назад не простила себе даже в фантазии.