— Тогда почему он в вашей… — Я подбираю слово, перебирая «компании», «банде», «стае», и останавливаюсь на самом нейтральном, хотя ни одно из них не подходит: — Компании?
Санёк притормаживает на повороте мягко и аккуратно, с уважением к Григорию на заднем сиденье.
— Прибился. Год назад, может, полтора. Стоял в гаражах поодаль, у Рэма двоюродный брат приятельствовал с его отцом, отец погиб давно. Кир приходил, молчал, пялился на байки жадно и не отрываясь. Мы такими же были. Рэм однажды кивнул ему, мол, садись поближе, не мёрзни. Этого хватило.
— Странно.
— Он не странный. Он закрытый. Отец погиб, когда Киру было двенадцать, кажется. С тех пор он, похоже, не очень понимает, зачем разговаривать с людьми, которые его не понимают. Поэтому в школе ему скучно, а с нами нет. Учится нормально, кстати.
Я молчу, и в машине это молчание становится объёмным, как вода, заполняющая ёмкость.
— И не пугайся, что он не улыбается. У него лицо такое, по умолчанию стоит на «не подходи». Внутри Кир нормальный пацан, просто упрямый, как целая тракторная бригада, слитая в одного человека. И байк у него лучше, чем у меня.
— Прибедняешься?
— Чистая правда. Это потому что у меня ещё машина, — он гладит руль с нежностью хирурга, поглаживающего скальпель. — С Григорием.
Я почти смеюсь и не смеюсь, потому что в горле встаёт ком, и непонятно, от юмора он или от того, что посторонний человек только что за пятнадцать минут разложил передо мной пятерых людей так бережно и точно, как раскладывают фотографии на столе, когда хотят, чтобы гость почувствовал себя в чужом доме своим.
Гаражи начинаются не с ворот и не с вывески — их нет, ни того ни другого, только бетонный заезд с выбоинами, в которых блестит дождевая вода.
Они начинаются с запаха.
Глава 16: Мила: Гаражи
Мокрое железо и старый бензин, въевшийся в бетон и землю, угольная пыль, мясо на решётке с корочкой чёрного жара, разлитое пиво и горячий пластик проводов, тянущихся от колонок. Всё это смешивается в плотный слой воздуха, который ложится на язык солью после моря. Бас доходит не через уши, а через подошвы кед, низкий и тяжёлый, и от этой вибрации кожа на голенях вспоминает, что у неё есть нервные окончания и они работают.
Я опускаю стекло на три пальца, и в машину сразу вваливается чужая жизнь, шумно и не спрашивая разрешения.
Смех приходит слоями: низкий мужской, высокий девичий, чей-то заливистый, сорванный на визг. Мат летит через площадку, как мяч в дворовом футболе, безадресный и дружеский. Искры из железной бочки, в которой горят обломки поддонов, поднимаются рыжим столбом и гаснут в сыром воздухе. Чей-то крик: