— Серёга, ты опять масло с пивом перепутал?!

— Я экспериментирую!

Санёк щурится довольно, как человек, который привёз меня не к промзоне с мангалом, а в собственный театр, где он одновременно режиссёр, пожарный инспектор, капельдинер и причина половины проблем.

— Добро пожаловать в культурную программу. Здесь люди обычно либо социализируются, либо получают травму колена. Иногда одновременно. Рекорд за Саньком, то есть за мной, но в третьем лице это звучит внушительнее.

— Ты ужасно умеешь успокаивать.

— Честность основа доверия и уголовных дел.

Машина останавливается боком, под углом, который не имеет отношения ни к одной известной системе парковки, будто Санёк однажды поссорился с геометрией, победил и с тех пор живёт по собственным законам пространства.

Я выхожу, и холодный воздух сразу цепляет щиколотки, забирается под рубашку, проходит по рёбрам. Внутри всё сжимается от количества всего: кожанки, татуировки, голые ключицы в вырезах маек, чужие руки со стаканами, смех с запрокинутыми головами, цепочки на джинсах, блеск пирсинга под фонарём. Девчонки стоят у байков так, будто их тела никогда не были проблемой, никогда не требовали три слоя ткани, чтобы чувствовать себя в безопасности.

А я стою в клетчатой рубашке, в чёрной футболке, в джинсах, которые слишком честно напоминают, что под одеждой у меня есть бёдра, и талия, и грудь, и кожа, и всё это существует не в теории, а прямо сейчас, в дрожащем свете гирлянд, натянутых между гаражами, среди людей, которые друг друга знают, а меня нет.

— Нормально выглядишь. — Санёк не смотрит в мою сторону.

— Я ничего не спрашивала.

— Плечи. Они у тебя сейчас поднялись до ушей и уже подают заявление на отдельное гражданство.

Я хочу огрызнуться, но он не ждёт ответа. Просто идёт рядом с техникой в руках, не ведёт и не тянет за собой, а держится на расстоянии вытянутой руки, ровно там, где я могу в любую секунду развернуться, уйти к машине, сесть, закрыть дверь и попросить отвезти обратно.

Это раздражает. И помогает.

Свора занимает крайний бокс справа, и он выглядит как место, в котором провели не один вечер и не десять. Стены в потёках масла, старый календарь две тысячи девятнадцатого года, под потолком горит мертвенно-белая гудящая лампа дневного света. На верстаке ключи, отвёртки, гайки и металлические детали с резьбой, в которых я ничего не понимаю, но которые лежат в таком порядке, что видно: их хозяин знает каждую по имени. У стены пластиковый ящик с пивом, пакет с пирожками, от которых пахнет горячим тестом и капустой, бутылка воды с этикеткой, наполовину содранной чьим-то нервным ногтем.