Я непроизвольно вжимаю голову в плечи, и от Санька это не укрывается.

— Прости. Но ты единственная, с кем он не такой...

— Какой?

— Тактильный.

У меня вырывается невесёлый смешок.

Для него это заводские настройки, естественное поведение: эти взгляды, фразочки, которые цепляют и не отпускают, его положение в пространстве, как будто весь воздух принадлежит ему. Он не хочет, чтобы об этом узнали, но скрыть не получается. Он просто такой. А я...

— Видимо, со мной что-то не так.

— Эй. Просто для протокола: Рэм так ни на одну девушку не смотрел, как смотрит на тебя. Ни на Соню, ни до неё, ни после.

Я резко поворачиваюсь к нему, и горло сжимается от вопроса, который вылетает раньше, чем я успеваю его остановить:

— А как он смотрит?

Санёк бросает взгляд поверх моего плеча, туда, где Рэм всё ещё слушает Соню, кивает ей, держит бутылку в руке, но голова его повёрнута уже не совсем к ней, а чуть в сторону. В мою сторону.

— Как пожарник, который стоит у открытой двери дома, внутри которого полыхает, а он не входит, потому что ему запретили тушить.

Я молчу. Потому что это слишком точно для человека с плюшевым динозавром на заднем сиденье и царапиной на всю длину машины. Может, из-за этого она и появилась.

Соня смеётся, запрокинув голову, обнажив горло, красиво и привычно, с уверенностью женщины, которая знает, как звучит, когда смеётся, и кладёт вторую ладонь ему на грудь. Легко, на секунду, у самой ключицы, там, где бьётся пульс и ткань футболки натянута на мышце.

Рэм не отстраняется резко, не делает сцены, не отбрасывает её руку. Он отвечает ей коротко и низко, без улыбки. Слов не слышно, но интонация читается по губам: спокойная, ровная.

Соня перестаёт смеяться. Поворачивает голову. Находит меня взглядом мгновенно и точно, будто знала, где искать, ещё до того, как повернулась.

В её лице нет злости. Ни ревности, ни холодного «а, понятно», которого я ждала. Скорее узнавание. Как если бы она увидела ответ на вопрос, которым задавалась последний час, и теперь этот ответ стоит в клетчатой рубашке с побелевшими костяшками и делает вид, что ей всё равно.

Она убирает руку с его груди. Проводит большим пальцем по его предплечью на прощание, почти дружески, как прощаются люди, которые были достаточно близки, и отходит к своим.

Рэм смотрит на меня. Не улыбается, не кивает, не делает ни одного из тех жестов, которые означали бы «я тебя увидел, привет, рад, подходи».

Просто смотрит, и от этого взгляда я вдруг чувствую каждый квадратный сантиметр своего тела так остро, будто он провёл по мне ладонью: вот грудь под футболкой, вот бёдра в джинсах, вот серёжка на мочке уха и пульс на шее. Он видит всё это, и я хочу, чтобы видел, и от этого хотения у меня между лопатками собирается жар такой густой, что рубашка на спине сразу становится лишней.