Я отвожу взгляд первой. Потому что если не отведу, он подойдёт. А я ещё не решила, чего хочу больше: чтобы подошёл или чтобы земля разверзлась и поглотила меня целиком вместе с этими джинсами.

Санёк представляет меня остальным, и всё происходит странно, не страшно и не мучительно, а именно странно и спокойно, будто я не вхожу в чужую территорию, а возвращаюсь откуда-то, где задержалась дольше, чем планировала.

Маратик поднимает глаза от книги и кивает:

— Привет.

Одно слово, без украшений, без попытки продолжить разговор. Как рукопожатие, только без рук.

Дэн поднимается с канистры и целует воздух рядом с моей рукой, не касаясь кожи, жест настолько театральный, что должен был бы раздражать, но почему-то не раздражает.

— Дэн. Если я случайно начну флиртовать, считай это заводским дефектом прошивки. Если не случайно, это улучшенная версия с расширенным функционалом.

Девушка рядом с ним, со смехом-списком грехов, которую я сначала приняла за его пару, а теперь вижу в ней старую подругу, сухо вставляет:

— Не верь. Там версия с критическими сбоями и без техподдержки.

Лёха просто поднимает глаза от блокнота, смотрит на меня дольше, чем принято, и во взгляде нет ни оценки, ни суда, ни попытки раздеть или измерить, только тихое профессиональное внимание человека, который привык видеть мир как линии, углы и тени. Кивает. Возвращается к рисунку.

Кир достаёт из пластикового ящика бутылку воды и протягивает. Без слов и без улыбки, просто рука с бутылкой, направленная в мою сторону, как факт, не требующий комментария.

— Спасибо, — говорю я.

— Ага, — отвечает он.

И это, кажется, у него полноценная речь.

Потом я вижу рисунок.

Плотный лист с загнутым углом приколот к деревянной стене бокса канцелярскими кнопками, рядом со старым календарём и чьей-то запиской «Санёк, верни ключ на 17, сука». Девочка в больших наушниках, с ушками поверх, подозрительно похожими на медвежьи, склонилась к микрофону. Лицо не моё и не совсем аватарное, не фотография и не копия, но я узнаю себя: наклон плеча перед высокой нотой, приоткрытый рот, через который проходит песня, прикрытые глаза с лёгкими штриховыми ресницами. Линия шеи натянута, как струна, будто человек набрал воздух перед сложным переходом и держит его в себе, прежде чем отпустить.

Пальцы на бутылке холодеют. Пластик скрипит под хваткой.

Это я и не я. Часть меня, которая существует только за микрофоном, вечером, с аватаром вместо лица и дерзостью вместо страха.

— Это Ками. Лёха нарисовал, — поясняет Кир рядом.

Я не сразу понимаю, что он обращается ко мне. Его голос приходит сбоку, низкий и ровный, и я моргаю, прежде чем повернуться.