— Слышала? — спрашивает он.

— Да, — отвечаю я, и горло сводит от усилия произнести это слово так, будто оно ничего не значит. — Слышала.

Кир смотрит на рисунок, лицо у него не меняется, хмурая замкнутость и тёмный взгляд из-под бровей на месте, но голос становится другим, чуть тише и плотнее, будто слова проходят не через рот, а через грудную клетку.

— Нравится, как поёт. Не визжит, не пытается скрыть отсутствие навыков фильтрами. Хорошо.

Я делаю глоток воды. Горло всё равно сухое, вода проходит мимо, не задерживаясь, будто жажда не физическая.

— Ты ей пишешь? В чате, — спрашиваю я, и вопрос звучит обыденно и ровно, а внутри скальпель, потому что в голове аккаунты с подчёркиваниями, чужие сообщения про дыхание на пятой песне и глаз на коврике, и каждый ответ сейчас либо облегчение, либо ледяная вода.

— Нет.

— Почему?

Кир хмурится, и на его лице появляется мальчишеское недоумение, будто вопрос не просто странный, а из другой системы координат, из мира, в котором слушать означает лезть, а внимание автоматически равняется вторжению.

— А зачем? Она поёт. Я слушаю. Мне от стримов большего не нужно.

Ответ попадает глубже, чем должен.

Три месяца чужих сообщений, скриншотов, ников с нарастающим количеством подчёркиваний, комментариев про семь минут и сбившееся дыхание — всё это вдруг становится ещё грязнее на фоне одного мрачного восемнадцатилетнего пацана, который умеет слушать чужой голос и не совать руки в чужую жизнь. Который приходит, молчит, вешает рисунок на стену, и этого достаточно. Это расстояние и уважение, форма внимания, от которой человеку по ту сторону экрана не хочется проверять замки.

— Хороший подход. — Голос садится на последнем слоге.

Кир пожимает плечом, одним, коротко.

— Нормальный.

И возвращается в телефон, надевая наушник обратно, будто разговор закончился в точке, которую он определил заранее.

Я смотрю на рисунок ещё несколько секунд. На линию шеи, на наклон плеча, на открытый рот, через который проходит песня. Потом поднимаю глаза.

Рэм всё ещё смотрит.

Сони рядом уже нет. Между нами люди, дым, гирлянды, мокрый бетон, чужой смех, бас из колонок, чья-то куртка, перекинутая через руль, кто-то, кто целуется у бочки, не стесняясь света. Но его взгляд проходит сквозь всё это и ложится точно на меня, не сбиваясь ни на кого по дороге. В этом взгляде нет вопроса, нет приглашения, нет ухмылки, нет «подойди» и нет «не бойся». Там ожидание, доведённое до дисциплины такой плотной, что она сама становится формой давления.

Санёк возникает рядом со стаканом и пакетом чипсов.