Я знаю момент, когда Рэм это видит.

Не потому что смотрю на него. Потому что воздух между мной и дальней стеной бокса меняет плотность, будто кто-то повернул невидимый вентиль и впустил давление, которое я чувствую только в его присутствии, тяжёлое и тёплое, с привкусом металла и дыма.

Поднимаю глаза, и он там, у мотоцикла, на границе света и тени.

Стоит неподвижно, и в этой неподвижности больше, чем в любом движении, потому что за ней усилие, видимое даже на расстоянии: напряжённые плечи, сведённая челюсть, бутылка в руке, наклонённая так, что пиво почти касается края, но он не пьёт, не подносит к губам, не делает ничего, кроме одного.

Смотрит.

Не скользит взглядом и не раздевает, как делают мужчины, привыкшие сортировать женщин по категориям пригодности. Он видит, как я сама выбираю быть видимой. Как моё тело впервые за двадцать лет перестаёт прятаться и становится не проблемой, а языком, и я говорю на этом языке с ним через дым и чужие спины, и каждый жест слово, которое никогда не произносила вслух.

Его пальцы сжимаются на бутылке. Костяшки белеют. На челюсти двигается мышца, медленно и тяжело, будто он перемалывает что-то между зубами и не может проглотить.

Он делает полшага вперёд. Останавливается.

Я вижу, как он заставляет себя остаться на месте, не ногами, а всем корпусом, будто натянул невидимый трос между собой и байком и теперь держится за него. И от этого по позвоночнику проходит ток. Не страх и не стыд, а незнакомое, плотное и горячее, поднимающееся от копчика к затылку и рассыпающееся по коже мурашками.

Власть.

Я не знала, что она ощущается так телесно: как сидр на языке, кислый и сладкий одновременно, как жар бочки, как пульс в кончиках пальцев, в шее, в нижней губе, которую я прикусываю не думая, и вижу, как его взгляд падает туда и темнеет.

Аня наклоняется к моему уху, и её дыхание пахнет пивом и апельсиновой жвачкой:

— Он сейчас либо подойдёт, либо сломает себе зубы.

— Почему?

— Потому что стискивает их так, будто пытается удержать во рту собственную репутацию. И проигрывает.

Я смеюсь коротко и неожиданно для самой себя, звук вылетает открытый и лёгкий, и снова смотрю на Рэма.

Это влияет на него сильнее, чем танец, чем бёдра в ритме, чем рука у шеи. Его лицо на секунду теряет контроль, приоткрывается, как запертая дверь, по которой ударили изнутри, и за ней видно живое и жадное, от чего у меня поджимаются пальцы в кедах.

Я улыбаюсь ему через бокс, едва, одним уголком рта, украв его жест и его оружие, ухмылку, которой он выводит меня из себя с первого дня на крыльце.