— Ты как?

— Нормально.

— Врёшь?

— Да. Но аккуратно.

Он кивает, и лицо его на секунду перестаёт быть смешным, становится спокойным, внимательным, почти взрослым.

— Аккуратная ложь засчитывается как социальный навык. Ты уже на уровень выше Дэна, поздравляю.

Сидр оказывается опаснее, чем выглядит.

Бутылка холодная, зелёное стекло с запотевшим горлышком, этикетка с яблоком, и на вкус как газированный яблочный сок. Первая бутылка греет под рёбрами и сворачивается клубком под диафрагмой, вторая делает свет гирлянд ближе и теплее, будто кто-то подкрутил яркость мира на два деления. К третьей из головы уходит лишний шум, царапины на старом замке и глаз на коврике, и остаются музыка, чужие взгляды и моё собственное тело, которое впервые за вечер перестаёт прятаться.

Аня, подруга Дэна, девушка с пирсингом на ключицах, который ловит свет при каждом движении, втягивает меня в круг у бочки.

— Мила, да? Не стой как мебель. Здесь мебель очень быстро растаскивают по гаражам.

— Я не танцую.

— Пока. И отлично. Значит, ты ещё не успела испортить себе технику дурными привычками.

Она смеётся открыто, с запрокинутой головой, и поворачивает меня к музыке, не удерживая, просто задавая направление, как штурман, который знает, что водитель справится, но показывает поворот для уверенности. Её рука сухая, горячая от бочки, пахнет сигаретой и апельсиновой жвачкой.

Сначала я двигаюсь так, как двигалась последние шесть лет: осторожно, скупо, с экономией жестов, будто за каждое лишнее движение снимают штраф. Плечи, перенос веса с ноги на ногу, волосы липнут к шее от духоты и близости огня. Бас проходит через подошвы кед вверх по голеням и бёдрам, собирается в животе и становится горячим и настойчивым. Потом Аня подхватывает припев на таком английском, за который любой преподаватель фонетики подал бы в отставку, девушка рядом, Катя, смеётся и крутит бутылку в пальцах, другая, Женя, делает размашистый круг с раскинутыми руками, и я не знаю, когда успела узнать их имена, но вдруг понимаю, что уже не изображаю движение.

Я танцую.

Не так, как Соня с её кожаным топом и уверенностью женщины, которая знает каждый свой угол и силуэт и выставляет их на свет. По-своему.

Неловко в первые такты, с запаздыванием, потом свободнее, когда тело перестаёт ждать разрешения и начинает слушать бас напрямую. Бёдра находят ритм, и это ощущение, когда музыка проходит через таз и становится движением, оказывается настолько физиологически честным, что я забываю стесняться. Плечи опускаются, перестают быть щитом. Волосы рассыпаются по спине, кончики касаются лопаток сквозь ткань. Я поднимаю руку к шее, чтобы убрать прядь, и чувствую, как футболка натягивается на груди, обозначая то, что весь вечер скрывала рубашка.