Кто-то свистит.
Звук прорезает басовый гул, как стеклорез зеркало: резко, невозможно не услышать.
Я разлепляю глаза.
Мир возвращается фрагментами, как включённый свет после темноты: бочка с огнём, гирлянды, чужие лица. Аня стоит в трёх метрах и смотрит на нас, как смотрят на автокатастрофу, не в силах отвернуться. Рядом с ней Катя и Женя, и кто-то из байкеров от соседнего бокса, и у всех одинаковое выражение, не насмешка, а тёплое и немного завистливое потрясение, будто они увидели нечто настолько обнажённое, что неловко, но невозможно отвести глаза.
Санёк где-то за спинами произносит негромко, но слышно:
— Исторический момент.
Дэн добавляет:
— Я записываю для мемуаров.
Маратик:
— Вы оба невыносимы.
Жар ударяет мне в лицо с такой силой, что я слепну на секунду. Кровь заливает щёки, шею, грудь, я чувствую, как краснею вся, целиком, от корней волос до выреза футболки, и моё тело, которое только что прижималось к его и забыло, что существует мир за пределами его рта, вдруг вспоминает, что вокруг люди, десятки людей, и они видели, и они знают, и его язык был в моём рту на глазах у них.
Я дёргаюсь назад, рефлекторно, как от ожога.
Рэм не отпускает. Его рука на моей пояснице сжимается коротко и собственнически, одним импульсом мышц, и от этого из горла вылетает второй звук, тихий, почти неслышный. Он в двух сантиметрах от моего рта и слышит всё, и его глаза на секунду закрываются, и я вижу, как по его лицу проходит судорога.
— Идём. — Одно слово, хриплое и сорванное.
Его рука соскальзывает с моей поясницы, и пальцы переплетаются с моими, плотно, горячая ладонь к мокрой, и он ведёт меня прочь. Не тянет, не толкает, но шаги у него длинные, быстрые, и я чуть не бегу, чтобы не отстать. И мои губы распухли, и подбородок горит от его щетины, и между ног тепло, влажно и пульсирует с тех пор, когда его живот прижался к моему, и не прекращается, и я чувствую каждый шов своих джинсов.
Глава 17: Мила: За гаражами
За гаражами музыка глохнет.
Не исчезает — остаётся глубоко, за кирпичом и железом. Здесь другой воздух: мокрый бетон, ржавчина, рыжая, слоистая, пахнущая кровью, трава у сетчатого забора, густая, ночная, с горьким соком, выступающим на изломе стебля. Бензиновое пятно на асфальте ловит свет гирлянд и держит его маслянистой радужкой. Жёлтые полосы падают на стены, на его плечи, на наши руки, всё ещё сцепленные, и мои пальцы внутри его ладони мокрые, и я не знаю, чья это влага, его или моя, и мне всё равно.
Рэм разворачивает меня к гаражной двери. Направляет: одной рукой за талию, другой перехватывая мои пальцы и прижимая к ребристому металлу над головой. Этот жест проходит по позвоночнику вниз, как спичка по серной полосе. Его тело вплотную. Гофрированная сталь впечатывается мне между лопаток, холодная, грубая, я чувствую её каждым позвонком, а его грудь прижата к моей — горячая, тяжёлая, с сердцебиением, которое доходит через слои ткани, и контраст настолько резкий, что я прикусываю губу и не успеваю задавить стон.