— Ты никогда не была с мужчиной.

Он произносит это так, как произносят диагноз: без жалости и без осуждения, просто факт, прочитанный по симптомам, которые я считала невидимыми.

Сидр мгновенно превращается в огонь, обжигающий и стыдный, от которого щёки вспыхивают так, что жар доходит до мочек ушей и ключиц.

И одновременно злость. Не на него. На весь мир, который превратил моё тело в диагноз, в задачку, которую каждый встречный мужчина считает себя вправе решать: тот, хватая за запястье, этот, осторожничая до бесконечности, и оба за меня, без меня, мимо меня.

— Ты офигел?

Аня делает маленький элегантный шаг назад, как человек, услышавший хлопок и точно знающий, что за ним последует взрыв.

— Я пойду проверю… другую бочку. Очень важная бочка. Стратегический объект.

И исчезает. Предательница.

Рэм остаётся передо мной. Близко, ближе, чем позволяет приличие, ближе, чем позволяет мой сбитый пульс.

— Это проблема? — спрашиваю я, и голос у меня выходит дерзким, с режущей кромкой, которую точит стыд. — Или ты поэтому всё время ходишь вокруг меня на цыпочках? Боишься сломать музейный экспонат?

Он молчит, и от молчания только хуже, потому что в его лице нет ни смущения, ни извинения: глаза темнеют на полтона, и внутри у него проворачивается тяжёлая деталь и встаёт в новое, опасное положение.

— Или ты привык к другим? — продолжаю я, потому что если остановлюсь, то заплачу, а плакать я не собираюсь, не здесь и не перед ним. — К таким, которые знают, что делать с руками и куда деть язык?

— Мила.

— Нет, подожди. Раз уж ты решил диагнозы ставить, давай я помогу.

Слова идут как кровь из пореза: быстро, горячо, не остановить.

— Да. Я девственница. Прости, пожалуйста. А знаешь, что ещё? Я ни разу не целовалась. Двадцать лет, ноль поцелуев, ноль прикосновений. Вот такая я дурацкая и неправильная, простите-извините за неудобства, можете пометить мелом и обходить стороной.

Голос ломается на последнем слове, трещит, как стекло, по которому провели алмазом, и я стискиваю зубы так, что челюсть болит, и жду: сейчас он отступит. Сейчас в его глазах появится жалость или осторожная правильность, и он скажет что-нибудь мягкое, разумное, взрослое, и от этих разумных слов я окончательно провалюсь в тот стыд, из которого не выбираются.

Он не отступает. Его лицо не смягчается. Происходит обратное.

В нём срывается резьба, грубо, как на болте, который крутили слишком долго и слишком сильно. Его зрачки расширяются до предела, съедая радужку целиком, ноздри раздуваются на одном коротком вдохе, и звук, который он издаёт, низкий и рваный, проходит по моей коже электрическим разрядом, от ключиц до копчика.