Дима дёргает плечом, мелко и нервно, как человек, который хочет сбросить чужую руку, но понимает, что бесполезно.

— Я просто...

Рэм чуть сжимает пальцы. Совсем немного, и я вижу, как двигаются сухожилия на тыльной стороне его ладони, как белеет кожа на костяшках, как Дима замолкает на середине вдоха, будто ему пережали горло, хотя Рэм держит его за запястье.

— Не надо мне объяснять, что ты «просто», — произносит Рэм ровно, без злости и без угрозы, и именно от этого отсутствия бетон под ногами кажется зыбким. — Просто не нужно делать то, после чего девушкам приходится проверять замки перед сном.

У меня внутри сжимается болезненно и остро.

Дима бледнеет. Не сильно, но достаточно: кровь отступает от скул, и загар на его лице становится желтоватым, нездоровым.

— Я понял.

— Что ты понял?

Дима смотрит на него. В глазах у него мелькает не страх, а расчёт, быстрый подсчёт шансов, как у игрока, который заглянул в чужие карты и увидел, что проиграл до начала раздачи.

Тишина становится отдельным звуком, плотным и занимающим место между нами. Даже музыка отходит на шаг, будто бас решил, что сейчас не его выход.

Дима сглатывает. Кадык проходит вверх и вниз.

— Если девушка говорит «нет», я отхожу.

— С первого раза, — добавляет Рэм.

— С первого раза.

Рэм отпускает его запястье. Пальцы разжимаются медленно, без рывка.

— Молодец. Иди тренируй память где-нибудь в другом месте.

Дима отступает, поднимает ладони в жесте сдачи и смотрит уже не на меня, а на мокрый бетон у своих ног.

— Извини, Мила. Реально.

— Принято.

«Ничего страшного» было бы ложью, а «всё нормально» ещё большей.

Он уходит быстро, не оглядываясь, вливается в толпу у мангала и исчезает, как растворяется капля чернил в мутной воде.

Аня выдыхает громко, всем телом, и плечи у неё опускаются на три сантиметра.

— Ты, конечно, умеешь появляться ровно тогда, когда драматургия просит, — бросает она Рэму.

Рэм не смотрит на неё. Он смотрит на моё запястье.

Там, где были чужие пальцы, кожа белая, четыре полосы от Диминой хватки, бледные на фоне розовой от сидра и жара кожи. Потом она быстро наливается цветом, и я сама вижу, как возвращается кровь: сначала по краям, потом к центру, как прилив.

— Болит? — спрашивает он.

Голос тихий. Тише, чем был с Димой. Другая частота, другой регистр, тот, что он включает не для публики.

— Нет.

— Не ври мне сейчас.

— Не больно. Просто... неприятно.

Он кивает. Его взгляд снова проходит по мне, и я чувствую, как он себя одёргивает, чувствую это почти физически, как рывок поводка. Его глаза хотят ниже, к вырезу, к талии, но он держит их на моём лице, и от усилия, которое ему это стоит, на его шее выступает вена.