Потому что в его лице не жалость. Голод.

Такой, от которого у меня подгибаются колени: голый, сырой, необработанный. И мои слова, «ни разу», «ноль», «двадцать лет», не оттолкнули его, а ударили в то место, о существовании которого я не подозревала: в дремучий, нецивилизованный, собственнический участок его мозга, который услышал «никто», перевёл это на свой язык, и от этого перевода его тело перестало подчиняться голове.

Он хватает меня за затылок.

Одним движением, пальцы зарываются в волосы у основания черепа, сжимаются, притягивают, и его рот накрывает мой.

Не мягко и не осторожно. Так не пробуют, так берут.

Его губы горячие, жёсткие, с привкусом пива и злости, будто он злился на себя, на моё признание, на десять сантиметров гипсокартона и на всех, кто не целовал меня до него. И давление его рта такое, что мои губы раздвигаются сами, без решения, без паузы, будто только этого и ждали. Его язык проходит по моей нижней губе медленно, с нажимом, от которого тонкая кожа набухает кровью и становится горячей, а потом входит глубже, и у него вкус пива, мяты и дыма, и это первый чужой язык в моём рту, и он занимает там столько места, что я забываю, как дышать.

Его рука на моём затылке сжимается до такой степени, что каждый палец становится отдельной точкой жара на моей коже, и между ними мои волосы. Вторая рука ложится мне на поясницу, широкая, тяжёлая, с разведёнными пальцами, будто он хочет охватить как можно больше, и притягивает. Резко. Мой живот впечатывается в его, и сквозь футболку я чувствую его жар и мышцы, а ниже твёрдое однозначное давление, и от этого контакта по моему телу проходит волна такой силы, что я издаю звук.

Короткий и мокрый, задавленный в его рот, и от него он рычит мне в губы и целует глубже и жёстче, его язык находит мой и ведёт, показывает движение, ритм и нажим, а я не умею, не знаю, путаю, мой нос утыкается в его скулу, зубы неловко цепляют его нижнюю губу, и он, вместо того чтобы отстраниться, издаёт хриплый низкий звук мужчины, которого моя неловкость заводит сильнее чужой техники.

Его пальцы в моих волосах тянут мягко, но настойчиво, отклоняя мою голову назад, открывая горло, и его рот соскальзывает с моих губ вниз, к подбородку, к челюсти, и он прижимается открытыми губами к точке под моим ухом, где пульс бьётся часто и дёрганно прямо под кожей, и я чувствую, как он вдыхает там, глубоко, с дрожью.

Мои пальцы вцепляются в его футболку, на рёбрах, на груди, тянут, мнут, собирают ткань в кулаки, и я не знаю, чего хочу: ближе, дальше, подожди, не останавливайся, помоги. И от этого незнания у меня по щекам катятся слёзы, или пот, или и то и другое, я не различаю, мне всё равно, потому что его рот возвращается к моим губам и целует мокро, глубоко, с привкусом соли. Я понимаю, что это слёзы, и его это не останавливает, его это гонит дальше, будто ещё одно доказательство, что до него здесь не было никого, и от этого доказательства его руки сжимаются крепче.