И думаю о том, что всё, в чём я так истово клялся себе последние годы: «никого к себе не подпущу», «дистанция равно безопасность», «один — значит, целый», — всё это мертво. Выгорело дотла. Она уже внутри. Она просочилась за все мои бетонные стены, за все замки, за все стальные двери, которые я так старательно закрывал, запирал и заваривал наглухо. Она уже там, где моя вечно пустая холостяцкая кухня. Там, где медная турка на плите и густой запах кофе по утрам. Там, куда я не пускал ни одного живого человека.
И мне не страшно. Вот это самое парадоксальное и самое пугающее: мне вообще не страшно. Больше нечего бояться. В этом новом мире есть только она, этот старый чердак, стрекочущие сверчки и ровное биение её маленького сердца прямо в моих рёбрах.
Я закрываю глаза. И широко, искренне улыбаюсь — в спасительную темноту, в старый потолок, в запах её волос.
Стены больше не нужны.
Глава 28. Мила: Утро
Я просыпаюсь от густого, обволакивающего тепла, которое не имеет никакого отношения к тонкому одеялу.
Его рука тяжело и по-хозяйски лежит у меня на животе, горячая, с длинными пальцами, которые даже в глубоком сне намертво сжимают простынь. Он собирает её в грубую складку на моём боку и притягивает меня к себе с такой собственнической силой, в которой явно нет ничего от сознательного решения. Он спит, но его тело всё равно меня держит. И от этого бессознательного жеста, от глухой физической жадности, которая не выключается даже во сне, у меня к горлу подкатывает что-то горячее и солёное, от чего хочется одновременно смеяться в голос и плакать.
Второе, что я осознаю, это его дыхание на моём затылке. Ровное, медленное, обжигающее, с ритмом, который я уже выучила наизусть, потому что именно под него засыпала: длинный выдох, чуть более короткий вдох, секундная пауза, и снова. Его грудная клетка мерно поднимается и опускается за моей спиной, и мои собственные рёбра инстинктивно подстраиваются под этот ритм. Мы дышим вместе. Я смотрю в стену и думаю, что могла бы вообще никогда не вставать, могла бы лежать здесь, в этом коконе, до полудня, до самого вечера, пока пыльный чердак не станет единственным местом на земле, которое я помню.
Третье — его тяжёлое бедро, вклинившееся между моих, и утреннее мужское возбуждение, плотно прижатое к пояснице. Оно ощущается даже через ткань боксеров, которые он натянул глубокой ночью, прежде чем рухнуть рядом и обхватить меня обеими руками. Моё тело реагирует мгновенно: пульс срывается на бег, низ живота заливает тяжёлым теплом. Я рефлекторно сжимаю бёдра и чувствую, что мышцы там новые, незнакомые, сладко тянущие. Это физическая память о вчерашней ночи, намертво впечатанная в тело.