Я счастлива.

Эта мысль приходит так просто, без предупреждения, без долгой философской подготовки, и её кристальная простота меня пугает. Я не привыкла к счастью и не умею его носить, как забитые девочки не умеют носить яркие открытые платья: всё время кажется, что все вокруг смотрят, что сейчас обязательно отберут, что это просто чудовищная ошибка в небесных расчётах и скоро кто-нибудь пересчитает баланс. Но прямо сейчас, в этой залитой солнцем комнате, под его рукой, которая жадно мнёт ткань на моём животе, я разрешаю себе это слово целиком, без трусливых оговорок, без вечных «но» и «если». Я счастлива.

Я осторожно переворачиваюсь в кольце его рук, медленно, буквально по миллиметру, в панике замирая каждый раз, когда его дыхание хоть чуть-чуть сбивается. Его рука соскальзывает с живота на бедро и снова крепко сжимается, во сне, на глухом рефлексе. Я оказываюсь лицом к нему и просто смотрю.

Когда он спит, он совершенно другой. Без своей фирменной кривой ухмылки, без вечного стального напряжения в челюсти, без того цепкого хищного сканирования пространства, которое я привыкла видеть в его глазах. Лицо расслабленное, стёртое, мягкое, и от этой беззащитной мягкости он выглядит лет на пять моложе. Тёмные волосы в беспорядке упали на лоб, ресницы неожиданно длинные и густые. Я думаю о том, что если бы сказала ему это вслух, он бы точно скривился. Губы чуть приоткрыты, нижняя заметно припухла, и на ней горит крошечный след от моих зубов, маленькая бордовая точка, от вида которой мне становится одновременно дико стыдно и обжигающе горячо.

Я целую его в лоб. Невесомо, едва касаясь, только самым краешком губ, без нажима. Потом в переносицу. В излом брови. В закрытое веко, где кожа такая полупрозрачная и тонкая, что я чувствую дрожание глазного яблока, и от этой хрупкости мне хочется обхватить его лицо обеими руками и никому в этом мире не отдавать. Целую бледную родинку на скуле, которую раньше не замечала, потому что она вечно прячется в тени.

Он не просыпается. Только глубоко, хрипло вздыхает и притягивает меня к себе ещё крепче. Его рука на бедре собственнически ползёт выше, на талию, на рёбра, и сжимает меня с такой силой, что я слышу, как под нами жалобно скрипят пружины.

Мне нужно в туалет.

Мысль максимально прозаическая и приземлённая, с хрустом разрушающая всю хрустальную поэтику момента. Но полный мочевой пузырь не считается с высокой поэтикой. Я начинаю аккуратно, по миллиметру выпутываться из его объятий, и на деле это оказывается задачей уровня ювелирной сапёрной работы: каждый раз, когда я сдвигаю одну его тяжёлую руку, вторая тут же компенсирует это, сжимая меня ещё крепче. Как будто его тело жёстко запрограммировано на удержание, и никакой сон не способен эту программу обнулить. Мне приходится сдвигать его предплечье по сантиметру, каменеть, ждать, пока дыхание снова выровняется, и двигаться дальше. Вся эта спецоперация занимает минуты три, и за эти три минуты я успеваю с улыбкой подумать, что выпутаться из его рук в сто раз сложнее, чем в них попасть. И что это абсолютно правильно. И что мне это безумно нравится.