Встаю. Холодный шершавый дощатый пол обжигает босые ступни. Мои ноги ватные и непослушные, словно вчерашняя ночь вытащила из них все кости и забыла вернуть обратно. Между ног ощутимо тянет, не больно, но этот сладковатый интимный дискомфорт заставляет меня по-новому осознавать собственное тело. Я не знаю, как к этому относиться, поэтому просто фиксирую ощущение в памяти и иду дальше.

Натягиваю бельё. Его безразмерную футболку, которая насквозь пропахла им, раскалённым металлом, хвоей, старой кожей и мужским потом. Я поднимаю ворот прямо к носу и жадно вдыхаю, стою так секунду, как полная идиотка, втягивая запах мужчины, который спит на расстоянии двух метров от меня. И мне не стыдно. Ни капли не стыдно за то, чего хочет моё тело.

Вещи. Вчера ночью, возвращаясь с озера, мы не стали их надевать. Точнее, у нас была острая, жгучая, обоюдная потребность не одеваться. Мы шли через тёмный двор: я в одном белье и его футболке, он в одних джинсах. Я тихо смеялась, он прижимал палец к моим губам, а сосновые иголки больно кололи ступни. Кажется, я оставила свои джинсы и кроссовки на скамейке у калитки, или где-то рядом в траве, точнее не помню, потому что в тот момент гравитация перестала для меня существовать.

Спускаюсь по крутой лестнице. На первом этаже пахнет остывшей золой из камина, нагретым деревом и чем-то неуловимо сладким, кажется, яблоками. Утреннее солнце льётся через пыльные окна густыми косыми столбами.

Туалет маленький, выстывший за ночь, с массивной деревянной дверью на железной щеколде и крошечным оконцем, за которым качается цветущая ветка яблони. Смотрю на эту яблоню, а яблоня смотрит на меня. Между нами раннее утро, звенящая тишина, медовый запах цветов и абсолютно абсурдная, немотивированная, распирающая грудь радость.

Затем выхожу на крыльцо и замираю на месте.

Свора спит. Лёха и Кир вырубились за столом. Лёха сложил мощные руки на столешнице и опустил на них голову. Кир привалился затылком к стене, опасно балансируя на стуле, длинные ноги вытянуты, руки скрещены на груди, а лицо сейчас расслабленное и непривычно молодое. Дэн спит на улице, под навесом беседки, на старом продавленном диване. Он укрыт тяжёлой кожаной курткой Рэма, которую, видимо, ночью стянул с перил; одна нога свешивается до самой земли, вторая нелепо задрана на подлокотник. Санёк спит на заднем сиденье своей машины, дверь приоткрыта, из неё торчит кроссовок и пыльный угол пледа. Маратик устроился на переднем пассажирском: спинка откинута до упора, руки аккуратно сложены на животе, рот закрыт, дыхание ровное, а выражение лица даже во сне выглядит пугающе собранным.