— Нравится? — в её охрипшем голосе звучит откровенная подначка, провокация. Ками в чистом, неразбавленном виде.

— Ты серьёзно задаёшь этот вопрос? — сипло выдыхаю я сквозь намертво сцепленные зубы. — Сейчас? Ты держишь меня в кулаке, и я не могу поймать ни одной мысли. Как думаешь?

Она смеётся. Тихо, низко, торжествующе. С вибрирующим звуком, от которого по моему позвоночнику прокатывается раскалённая волна. И ещё больше ускоряет ритм. Её тонкое запястье двигается всё увереннее, всё жёстче. Я бессильно запрокидываю голову назад, мышцы пресса каменеют до судорог. Вспышкой бьёт мысль: она учится на мне. Прямо сейчас. Она жадно читает моё искажённое лицо, ловит мои сдавленные звуки и мгновенно подстраивается под них — точно так же, как я читал её тело десять минут назад. И от этой зеркальности, от осознания того, что она не просто пробует, а изучает меня, внимательно, с дикой концентрацией, которая делает её пальцы с каждой секундой всё точнее, моё удовольствие взмывает вверх по вертикали. Без всяких ступеней. Сплошной, непробиваемой стеной жара.

— Мила… — Мой голос с треском рвётся. — Я близко. Слишком близко.

— Хорошо, — спокойно говорит она. И не замедляется ни на долю секунды. Не убирает влажную руку. Наоборот, грациозно приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз. С таким выражением лица, в котором не осталось ни грамма, ни тени прежнего стыда. Только это тёмное, дьявольское любопытство и что-то очень похожее на осознание собственной власти.

Она знает. Она прекрасно знает, что я сейчас полностью, безраздельно в её руках, и в прямом, и в переносном смысле. И ей это безумно нравится. А мне до одури нравится то, что это нравится ей. От этого двойного, замкнутого друг на друге знания мне окончательно наступает конец.

Я кончаю. Прямо на собственный живот. С длинным, глухим, рваным стоном, который из последних сил давлю в себе, до боли упираясь затылком в подушку. Она не останавливается — продолжает плавно, обволакивающе двигать рукой. Мягче, медленнее, бережно выжимая из меня последнюю, затухающую пульсацию. Я тяжело накрываю её перепачканные пальцы своей ладонью и мягко останавливаю. Потому что сейчас каждое её прикосновение балансирует на той тончайшей грани, где запредельное удовольствие и чистая боль становятся неразличимы.

Лежу. Хватаю ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Потолок с тёмными балками медленно плывёт перед глазами.

Мила заворожённо смотрит на свою руку. На мокрые пальцы. На густые белые капли, остывающие на моём животе. И на её лице — выражение, от которого у меня снова болезненно сжимается грудная клетка. Там нет ни капли стыда. Ни тени отвращения. Только искреннее удивление и что-то очень похожее на тихую, острую гордость. Я с трудом дотягиваюсь до края простыни. Тщательно вытираю ей руку. Затем себя.