— Умная. Передай ей моё уважение.

— Мне кажется, она бы тебя одобрила. Потому что ты молча берёшь и делаешь, а не раздаёшь пустые обещания. А Лиза люто ненавидит обещания.

— Я тоже, — говорю я. И это чистая, дистиллированная правда, которую я никогда в жизни не формулировал вслух. Но именно она объясняет всю мою искорёженную жизнь после семнадцати лет. — Обещания — это просто сотрясание воздуха. Слова — это пыль.

Она замолкает. Секунду, другую её палец задумчиво рисует на моей груди маленький неровный круг. Потом ещё один. А затем её рука начинает очень медленно, почти крадучись, двигаться ниже. По напряжённому животу, по жёсткой линии волос. И задерживается на самом краю тугой резинки моих боксеров. Я физически чувствую, как мой живот непроизвольно, до боли втягивается. Всё моё тело натягивается, как струна, готовая лопнуть. И член, который только-только начал успокаиваться и опадать, мгновенно, рывком наливается кровью заново. Как будто между моим воспалённым мозгом и её маленькой рукой проложен прямой, оголённый высоковольтный провод.

— Ты до сих пор одет, — невинно замечает она. И в её голосе звучит такое тихое, наигранное возмущение, что я мгновенно узнаю эту интонацию. Это её коронное «невыносимый», только теперь переведённое на язык интимных претензий.

— Ты абсолютно права. Это вопиющая, недопустимая несправедливость.

Звенит пауза. Её тонкие пальцы легко скользят по краю резинки. Не ныряя внутрь, не пересекая черту. Просто дразняще обозначая территорию. И замирают. Нерешительность. Я считываю её малейшие колебания кончиками своих пальцев, которые всё ещё лежат на её обнажённой пояснице: микроскопическую дрожь мышц, натяжение связок в предплечье, паническую готовность в любую секунду отдёрнуть руку.

— Можно? — шепчет она. Очень тихо. И в этом одном-единственном коротком слове спрессовано всё, что она сейчас мучительно преодолевает: и липкий стыд, и животный страх сделать что-то неправильно, и въевшаяся под кожу привычка ничего не просить и ничего не хотеть.

— Камилла, — отвечаю я. Я изо всех сил стараюсь, чтобы мой голос прозвучал ровно и ободряюще, хотя во мне сейчас не осталось ничего ровного — только пульсирующий жар. — Ты можешь делать со мной абсолютно всё, что только придёт в твою красивую голову. Я весь — твоя личная территория. Без каких-либо ограничений.

Её рука соскальзывает ниже. Прямо через ткань белья. Маленькая, невыносимо горячая ладонь накрывает меня, и я перестаю дышать. Не метафорически, не ради красивой поэзии, а абсолютно физически: воздух встаёт колом в трахее и отказывается идти в лёгкие. Мои рёбра каменеют. Весь мир вокруг сжимается и замирает на одну длинную, бесконечную секунду. Потому что это её рука. Впервые. Она трогает меня, и масштаб того, что я сейчас чувствую, просто не помещается в мою грудную клетку. Не помещается в человеческое тело. Это выходит за все мыслимые рамки физиологии и становится чем-то таким, от чего болезненно сжимается горло. И я понятия не имею, что мне с этим делать. Я много с чем научился справляться, но не вот с этим.