Она сочувственно фыркает, и её палец скользит ниже. По нижним рёбрам, по плоскому животу. Медленно, дразняще обводит квадраты мышц пресса, которые помимо моей воли каменеют под её лёгким прикосновением. Палец задерживается на тёмной дорожке волос, сбегающей ниже пупка. Она чуть выпускает ноготь и ведёт им по косой мышце, от ребра вниз, к самому паху. Очень медленно. От этого точечного движения моё бедро крупно дёргается, живот втягивается до хруста, и я снова перестаю дышать на целую секунду.

— Расскажи мне что-нибудь, — просит она. Её голос мягкий, обволакивающий, сонный и бесконечно тёплый. — Что угодно. Я просто хочу слушать, как ты говоришь.

— Спроси о чём-нибудь. Я не умею рассказывать истории. А отвечать на вопросы проще: вопрос задаёт чёткую рамку.

— Хорошо. — Она чуть приподнимает голову и удобно устраивает подбородок на моей груди. Её глаза оказываются близко — блестящие, полные любопытства. — Тебе бывает одиноко?

— Было, — отвечаю я, не отрывая взгляда от тёмных балок потолка. — Каждый божий день на протяжении последних пяти лет. Я привык к этому. А привыкание — это худшее, что вообще может случиться. Потому что ты просто перестаёшь замечать боль и начинаешь считать это нормой. Как хронический белый шум в ушах: он постоянно есть, но ты его больше не слышишь. И, что самое страшное, ты забываешь, что в мире вообще бывает тишина.

— А сейчас?

— А сейчас ты лежишь на мне абсолютно голая, ты только что кончила мне в лицо и спокойно расспрашиваешь меня о всяком, и мне настолько охренительно хорошо, что я жду, когда вселенная предъявит мне счёт. Потому что столько хорошего за один грёбаный вечер — это крайне подозрительно.

Она тихо, уютно смеётся и укладывает щёку обратно на мою грудь. Её ровное дыхание проходит по моим рёбрам горячими волнами.

— Теперь твоя очередь, — говорю я, медленно проводя пальцами по её позвоночнику. Сверху вниз, от шеи до поясницы, пересчитывая каждый выпирающий позвонок.

Она молчит, раздумывая.

— Мой отец ушёл из семьи, когда мне было пять, — рассказывает она. Голос звучит пугающе ровно, привычно. Как заученный текст, который она проговаривала тысячи раз, но только глубоко про себя. — Сказал маме, что едет на очередную вахту. И не вернулся. Не позвонил, не написал ни строчки — просто испарился в воздухе, как будто нас никогда не существовало. Мама пахала на двух работах, потом взяла третью. И я росла абсолютно одна. Каждый день приходила из школы в пустую, тёмную квартиру. Ела одна. Делала уроки одна. Засыпала одна. В школе начались проблемы с одноклассниками, а мне даже поделиться было не с кем. Дети бывают очень жестоки, знаешь ли. И в какой-то момент, лет в четырнадцать, я для себя решила: раз я никому не нужна в этом мире, значит, нужно занимать в нём как можно меньше места. Я её не виню. Может быть, раньше, от обиды, но не сейчас — матери-одиночке приходится нелегко. Она делала всё, чтобы я ни в чем не нуждалась, и я только спустя время поняла, что почти всю зарплату она тратила на меня. Я никогда не нуждалась в еде или одежде, и у меня был компьютер, мощный, стационарный, а такой родители покупают далеко не всем. А у нее только работа, представляешь?