— Понесу.

Она смеётся. Тихо, хрипло, вибрируя смехом прямо в мою грудную клетку. И этот звук расходится по моим рёбрам, как тёплые круги по воде, достигая самого сердца. Мне хочется держать её вот так, в кольце рук, ещё час. И два. И всю ночь. И никогда больше не отпускать. Потому что впервые пустая квартира, пустой холодный дом, пустая комната перестали быть моим нормальным агрегатным состоянием. Моя «норма» — это теперь она. На моей груди. С мокрыми ресницами и этой полуулыбкой.

Мне точно конец.

Тишина. За окном оглушительно стрекочут сверчки. Луна сместилась и теперь лежит на дощатом полу ровным, тёплым косым четырёхугольником. Внизу, в беседке, Санёк лениво перебирает струны — тихо, без определённой мелодии, просто перекатывая пальцы по гитаре.

Её здоровая рука начинает медленно, задумчиво бродить по моему телу. Скользит по ключице, очерчивает грудную мышцу, надолго задерживается на татуировке на рёбрах.

— Что это?

— Волк, — спокойно отвечаю я, глядя в потолок. — Самая первая татуировка. Мне было девятнадцать, мастер в хлам пьян, я абсолютно трезв. Результат оказался парадоксально лучше, чем ожидал любой из участников процесса.

Её тонкий палец скользит дальше, к предплечью. Туда, где выбито сложное переплетение механизмов, шестерёнок и цепей, сквозь которые прорастают тяжёлые бутоны.

— А это?

— Мотор и пионы. Хотел совместить на коже вещи, которые в реальности считаются несовместимыми.

— Зачем?

Потому что это любимые цветы мамы, но я не хочу об этом говорить. Не в этот момент.

— Это очень долгая история, Камилла. И я обязательно расскажу тебе её. Но не сейчас. Потому что прямо сейчас я хочу, чтобы ты продолжала водить своим пальцем по моей коже. И если я начну говорить, мне придётся сосредоточиться на словах, а не на твоих прикосновениях. А меня такой расклад категорически не устраивает.

Она не давит. Не настаивает. И от этого спокойного ненастаивания, от того, что она услышала моё твёрдое «не сейчас» и легко приняла это как ответ, а не как повод дожать и вытащить из меня душу, мне хочется рассказать ей всё. Абсолютно всё. Всю грязь и всю боль. Не сейчас, но очень скоро.

Её чувствительный палец нащупывает шрам между нарисованными шестерёнками — косой, рваный, плохо сшитый и уродливо заживший.

— Горелка в мастерской, — ровно говорю я прежде, чем она успевает спросить. — Дёрнулся, когда резал металл. Пламя пошло по руке быстрее, чем я успел отдёрнуть.

— Больно было?

— Средне. Но пахло скверно. Горелая человеческая кожа пахнет так, что это впечатывается в память навсегда.