— Рэм… Я…

— Моя… — Вибрация голоса проходит сквозь неё, становясь тем, чего не хватало.

Она кончает мне в рот. Длинно. С мощной, крупной дрожью, которая зарождается где-то в глубине её бёдер и тяжёлой волной прокатывается по всему телу. От этой волны её спина дугой отрывается от матраса, а пальцы в моих волосах сжимаются до искр из глаз. И она стонет моё имя, хриплое, сломанное, вывернутое наизнанку.

От звука этого имени я с силой вжимаюсь горячим лбом в её бедро и судорожно дышу через плотно стиснутые зубы. Потому что я сам на грани. На самом обрыве. Я мог бы кончить прямо сейчас, в эти секунды, без единого физического прикосновения, просто от звука её сорванного голоса, от того, как моё имя звучит в её мокром рту. И я не кончаю только потому, что для этого потребовалось бы отвлечься, закрыть глаза. А её лицо сейчас — разомкнутое, сияющее, ослепительно мокрое, без единого следа привычного стыда — это единственное в мире, на что я хочу смотреть.

Она медленно затихает. Судороги сменяются мелкой, расслабленной дрожью. Я поднимаюсь к ней, по дороге оставляя влажные поцелуи: на подрагивающем животе, на рёбрах, на груди, на шее, в мокрый висок. Ложусь рядом на бок и собственнически притягиваю её к себе. Она слепо утыкается пылающим лицом мне в грудь. Её влажные ресницы щекочут мою кожу. Всё её тело абсолютно расслабленное, текучее, почти невесомое. Как будто из неё вытащили жёсткий каркас, и осталась только эта тёплая, часто дышащая оболочка, которая идеально, как деталь пазла, вписывается в пространство между моими руками.

Мой каменный член плотно прижат к её бедру. Горячий, пугающе твёрдый, болезненно пульсирующий. И мне от этого физически, невыносимо мучительно. Но сейчас мне намного важнее её лицо, которое я вижу краем глаза: румяная щека расплющена на моей груди, глаза закрыты, уголок искусанных губ приподнят в умиротворённой полуулыбке. От вида этой полуулыбки у меня происходит что-то странное с дыханием — рёбра расширяются для вдоха и больше не возвращаются на место. Я жадный до этого зрелища. Мне его отчаянно мало. Мне нужно видеть это завтра. И послезавтра. И через месяц. И от этой непрошеной мысли о протяжённости во времени, от спокойного «через месяц», мне становится одновременно невероятно тепло и жутко страшно.

— Ты жива? — Мой голос напоминает звук рвущегося брезента.

— Спорный вопрос, — невнятно бормочет она прямо мне в ключицу. — Ты только что уничтожил мне какую-то жизненно важную зону мозга. Кажется, я физически не смогу самостоятельно спуститься по этой жуткой лестнице.