Я ложусь между её разведённых ног. Целую внутреннюю сторону бедра — правого, затем левого, дразняще чередуя, с каждым разом поднимаясь всё выше. Она дрожит. Мелко, безостановочно, как натянутая струна на ветру. Её пальцы в моих волосах то судорожно сжимаются в кулаки, то бессильно разжимаются, в рваном ритме, который ускоряется вместе с её загнанным дыханием. Я подвожу губы к самому центру. Настолько близко, что мой выдох — обжигающий, влажный, целенаправленный — уже касается её. И останавливаюсь. Замираю. Жду. Потому что мне физически необходимо услышать это от неё.

— Артём… — её голос с треском надламывается, как сухая ветка под ногой. — Пожалуйста… Не останавливайся…

— Скажи мне, чего именно ты хочешь, Камилла, — мой голос вибрирует так интимно близко к ней, что она крупно вздрагивает от одних только звуковых волн.

Пауза. Две мучительные секунды. Три. Я почти вижу, как эти непроизносимые слова с трудом продираются сквозь её внутренние барьеры. Сквозь врождённый стыд, сквозь годы глухого молчания, сквозь всё то дерьмо, что ей вбили в голову: «хорошие девочки не просят, не хотят, не называют вещи своими именами». Она с трудом собирает эти слова на пересохшем языке и произносит. Тихо. С колоссальным усилием, от которого её щёки вспыхивают густым румянцем:

— Я хочу, чтобы ты… Я хочу чувствовать твой язык, там.

И от этих вымученных слов, от осознания того, чего именно ей стоило их произнести, мне хочется быть достойным каждого её слога.

— Умница, — хрипло выдыхаю я. И касаюсь её языком.

Первое движение — медленное, широкое. Снизу вверх, по всей длине, одним бесконечно протяжным, тягучим прикосновением. Её тело мгновенно выгибается тугой дугой, спина отрывается от матраса. И из её напряжённого горла вырывается звук. Низкий, рваный, клокочущий где-то под рёбрами. Абсолютно животный, непохожий ни на что из того, что я слышал от неё раньше. Я буду помнить этот хриплый вскрик, даже если забуду всё остальное: собственное имя, адрес, дорогу до работы. Потому что этот звук — неопровержимое доказательство того, что ей хорошо. И того, что причина этого именно я.

Я начинаю выписывать влажные круги. Вокруг клитора. Рядом с ним. Намеренно не касаясь самого нервного узла. Я даю ей время привыкнуть к обжигающему ощущению моего рта на ней, к этой немыслимой интимности, к влажности, к жару. Металлический шарик появляется и исчезает совершенно непредсказуемо, каждый раз замыкая круг в новом месте. Она не может угадать. И от этой дразнящей невозможности предсказать следующую точку контакта её раздвинутые бёдра подрагивают мелко, судорожно, непроизвольно, словно я пропускаю через них слабый ток.