Она сжимает пальцы. Осторожно. Пробуя. Внимательно изучая. Так берут в руки что-то хрупкое, незнакомое, живое и очень тёплое.

— Так?

— Да, — мой голос звучит так, словно мои голосовые связки только что пропустили через промышленную мясорубку. — Будет лучше, если… если приспустить ткань.

Она неуверенно тянет боксеры вниз. Я послушно приподнимаю бёдра, помогая ей. Ткань исчезает, и её рука возвращается. И когда её тонкие пальцы обхватывают меня уже без всякого барьера — обжигающе горячие, живые, тесные, чуть влажные от пота, — моё тело выгибается ей навстречу. Непроизвольно. Всем своим весом. Я резко, с шумом выдыхаю через нос, не в силах сдержать крупную дрожь. Я не могу её спрятать. Да и не хочу. Она заслуживает видеть и знать, что именно она со мной делает.

— Покажи мне, как тебе нравится, — жарко шепчет она. Её глаза серьёзные, пугающе сосредоточенные. В них больше нет ни капли страха или зажатого стеснения. Только предельное внимание. Хирургическое, сканирующее внимание, с которым она вслушивается в мои интонации, запоминает, где именно я болезненно морщусь, где задерживаю дыхание, а где до скрипа стискиваю зубы.

Я накрываю её дрожащую руку своей широкой ладонью и мягко направляю. Показываю нужную хватку, правильный ритм, глубину амплитуды. Она схватывает и запоминает мгновенно — через два-три коротких движения её рука уже двигается сама по себе. Моя ладонь остаётся лежать поверх её пальцев, уже не направляя, а просто жадно впитывая то, как она сжимает и отпускает. Её движения пока чуть неровные, дёрганые, излишне старательные. Она забавно хмурится, до крови прикусывает нижнюю губу, напряжённая и сосредоточенная, как отличница на самом важном в жизни экзамене. И от этого гремучего сочетания — от её экзаменационной серьёзности и того, что именно она сейчас держит в руке, — мне хочется одновременно кончить, засмеяться в голос и сказать ей слова, которые комом стоят в моём горле уже несколько дней.

И я не делаю ни одного из этих трёх действий.

— Сильнее… можно? — Она поднимает на меня потемневшие глаза. В них светится вопрос, искренняя забота и что-то ещё. Что-то очень тёмное, женское, любопытное. Я молча убираю свою руку, отдавая ей абсолютный, безраздельный контроль над собой.

Она сжимает пальцы крепче. Уверенно ускоряет темп. Её большой палец влажно скользит по чувствительной головке на верхней точке каждого движения — плавно, с выверенным нажимом. Я сдавленно мычу и толкаюсь бёдрами вверх, не в силах удержать себя на матрасе. Она замечает это и улыбается. Крошечной, торжествующей улыбкой. Той самой, которую я видел только на стримах Кира. Улыбкой, которая принадлежала исключительно Ками — дерзкой, непробиваемой панде. И эта улыбка сейчас сияет на лице моей Милы, которая лежит рядом со мной абсолютно голая, с моими багровеющими следами на бёдрах, и трогает меня с той же самой дьявольской дерзостью, с которой привыкла подкалывать своих зрителей. От этого осознания у меня внутри не остаётся вообще ничего. Никакого контроля.