Мы провели в постели безумно, неприлично, непозволительно много времени. Не потому что не было чем заняться, а потому что мы не могли напиться. Каждое прикосновение открывало новый участок карты, каждая ночь прибавляла словарный запас языка, которого я не знала раньше. Его руки на моих рёбрах, его язык на моей ключице, его зубы на моём бедре, его голос, хриплый, сорванный, на грани срыва, произносящий вещи, от которых мой позвоночник превращался в жидкость. Я училась, как трогать, как просить, как не зажиматься, как отпускать звук, как говорить «здесь», «сильнее» и «не останавливайся», не заливаясь краской. Я всё ещё заливалась, но теперь это его заводило, а не останавливало.

Рэм зажил быстро. Рана оказалась длинной, но неглубокой, Маратик определил правильно тогда, на даче, с окровавленными руками и абсолютно ледяным голосом. Двенадцать швов. Ярко-бордовый рубец тянулся по его правому боку, от поясницы наискосок вниз, как след от неаккуратно расстёгнутой молнии. Первые дни я не могла смотреть на него без тошноты, не от вида раны, а от отчётливого физического воспоминания о том, как горячая кровь текла по моим пальцам, пропитывая марлю, пока я давила и давила и не знала, достаточно ли этого, или нужно сильнее. Через неделю швы начали подсыхать, и Рэм объявил себя полностью работоспособным, хотя Маратик прокомментировал это решение словом «преждевременно», а Дэн — «клиническим дебилизмом». Через две недели рубец побледнел, и Рэм стал жить так, будто ничего не было. На нём действительно всё заживало с какой-то оскорбительной, нечеловеческой скоростью, и я первое время каждое утро проводила пальцами по затягивающемуся шву, проверяя, убеждаясь, успокаиваясь.

Олега задержали. Точнее, сначала собрали. Скорая увезла его с дачи на носилках: переломанная правая рука, раздробленная левая кисть, четыре сломанных ребра, смещение носовой перегородки, множественные ушибы лица, сотрясение мозга. Маратик за две минуты животной ярости нанёс повреждений на полстраницы медицинского заключения. Олег провёл десять дней в больнице под охраной, а потом его перевели в следственный изолятор.

Дэн, который к тому времени превратился в нашего неофициального юриста-консультанта с пугающе глубоким знанием Уголовного кодекса, однажды вечером разложил всё по полочкам. Мы сидели у гаражей, и Дэн загибал пальцы с видом человека, составляющего винную карту: «Преследование — сто тридцать седьмая, до трёх лет. Незаконное проникновение в жилище — статья сто тридцать девятая, до двух. Нарушение неприкосновенности частной жизни, незаконный сбор персональных данных — ещё пара. Нападение на даче с ножом и покушение на убийство — сто пятая, через тридцатую, до пятнадцати. Плюс применение оружия, плюс проникновение на частную территорию, плюс то, что он целенаправленно выследил место и приехал подготовленным». Дэн откинулся на спинку стула и с мрачным удовлетворением резюмировал: «По совокупности от двенадцати до семнадцати лет строгого режима. Если прокурор в хорошем настроении и судья позавтракал».