Хватит.

Приподнимаю её левую руку за запястье, двумя пальцами, бережно, и выскальзываю, подкладывая подушку вместо себя. Она морщится, губы двигаются, говорит что-то неразборчивое, утыкается щекой в наволочку и затихает. Рука шарит по простыне, находит нагретое моим телом место и ложится ладонью на тепло.

Стою у кровати босиком, и левая стопа, забинтованная, содранная о переключатель передач, отзывается тупой пульсирующей болью, которой не было всю ночь, потому что всю ночь организм работал в аварийном режиме, а сейчас он видит: она спит, она здесь, она цела, и можно снять защиту. Уведомления приходят все разом, по нервным путям, от стопы до бедра, и я морщусь, перенося вес на правую.

Ванная. Холодная вода, вентиль кручу медленно, чтобы трубы не загудели. Ледяная, по ладоням, по лицу, по шее, по затылку. В зеркале мешки, красные капилляры в белках. Лицо человека, который не спал. Штаны натянуты. И я хочу исправить это, но идея не живёт и пары секунд: она в двух метрах от этой двери, на моей подушке, в моей толстовке. Если я сейчас сниму штаны и кончу в собственный кулак, я буду тем, рядом с кем она не должна находиться.

Холодная вода. Ещё раз. Не помогает, но создаёт иллюзию контроля.

Балкон. Верстак, незаконченный кронштейн, пачка сигарет. Прикуриваю, и первая затяжка входит в лёгкие плотно, с сопротивлением, я выдыхаю дым в серое утро и начинаю думать, потому что думать единственное, что мне сейчас можно.

Полиция первое. Царапины у замка, листы с рисунками, вчерашнее нападение. Перелом, ушиб, сотрясение, зафиксированные в травмпункте. Этого хватит на заявление. То, что они едва ли что-то сделают с этим, отдельный разговор.

Университет второе. Она захочет пойти. Я знаю это. Она пойдёт, потому что не пойти значит признать, что сломана, а она скорее сломает оставшиеся восемь пальцев, чем признает это вслух. И будет права.

Нога третье. Содранный подъём, бинт влажный, наступать терпимо, но вести мотоцикл... Можно, в теории, но смысла нет, потому что я должен быть готов, если что-то произойдёт, а если не дать ране зажить, толку от меня будет немного.

Значит, автобус.

Квартира четвёртое. Она не сможет туда войти. Вчера в коридоре она стояла перед собственной дверью и дрожала так, что я видел, как трясутся шнурки на моей толстовке, и сказала «не могу» три раза, каждый тише предыдущего. И я знаю, что утром, когда адреналин рассеется и останется только память, будет хуже.

Я докуриваю. Давлю окурок о жестяную банку на верстаке. Иду к тумбочке у её изголовья, беру связку ключей и выхожу в коридор.