— Ты… — начинает она, и голос сонный, хриплый, с трещинами, — ты перенёс мои вещи?

— Ты голодная?

— Артём. Ты перенёс мои вещи.

— И кофе варю. Впечатляет, да?

Она встаёт. Подходит к шкафу босиком, шлёпая по ламинату, в моей толстовке до середины бедра, открывает дверцу и смотрит на свои оверсайз-куртки рядом с моей кожанкой, и молчит, и я вижу, как она трогает рукав своего свитера, который висит на моей вешалке, кончиками пальцев правой руки, будто проверяет, вдруг муляж.

Потом открывает ящик. Видит бельё. Закрывает. Оборачивается. Уши розовые, не красные, не алые, а тёплый румяный розовый, который расползается к скулам.

— Ты трогал моё бельё.

— Это была вынужденная мера.

— Ты. Трогал. Моё. Бельё.

— Камилла. Я вчера признался, что хочу трогать тебя между ног языком, а ты переживаешь из-за того, что я перекладывал твои трусы руками. Они даже не были на тебе в этот момент.

Тишина. Плотная и звенящая, в которой я слышу, как холодильник гудит на кухне и как на улице хлопает дверь подъезда. Её лицо проходит спектр от розового к красному, как индикатор на шкале, которая подбирается к аварийной отметке, и я вижу, как её зрачки расширяются, дыхание останавливается на полувдохе, и в этой паузе не только стыд, но и воспоминание. Я знаю, что именно она сейчас вспоминает, потому что вспоминаю то же самое, и ненавижу себя за это, потому что мозг не поспевает за ртом.

— Это, — говорит она, и голос тонкий, вибрирующий, — это был нечестный приём.

— Какой именно?

— Вот этот. Когда ты напоминаешь мне о том, что писал ночью.

— Ты спросила про бельё.

— Я ожидала, что ты смутишься!

— Камилла, — делаю шаг к ней, один, и расстояние между нами уменьшается вдвое, она не отступает, её подбородок задирается вверх, потому что я выше на тридцать сантиметров, ей приходится смотреть снизу, и в этом запрокинутом лице вызов и жар одновременно. — Я хочу, чтобы ты поняла одну вещь. Я не смущаюсь. В принципе. Ни из-за белья, ни из-за того, что я тебе писал, ни из-за того, что делал на другой стороне стены, пока ты делала то же самое. Единственное, из-за чего я испытываю подобие смущения, если тебе так будет угодно, это то, что ты лежала на мне со сломанными пальцами, закинув на меня ногу, а я не мог не думать о том, куда делось расстояние между твоим коленом и моим пахом. На этом моё смущение заканчивается.

Её рот открывается. Закрывается. Открывается снова.

— Это был, — выдыхает она, и голос уже не тонкий, а хриплый, — это был нечестный приём. Второй.

— У меня их много. Продолжать?

— Нет, — говорит она быстро. — Нет. Стой там. И не подходи ближе. И не говори ничего... смущающего, пока я здесь.