— Ты где?

Два слова, произнесённых другим голосом, не тем, что он разговаривает с друзьями или шутит в столовой, голосом, в котором нет ничего, кроме направления.

— Лестница. — Я сглатываю. — Между вторым и третьим, у окна.

В трубке шорох, скрип стула по полу, шаги, и женский голос, молодой, с интонацией, которая пытается быть строгой и не дотягивает:

— Ремезов, вы куда собрались? Ремезов!

Шаги не замедляются. Дверь, хлопок, глуше, чем мой, тяжелее.

— Ремезов, не хотите вернуться в аудиторию и объясниться?

— Нет, — бросает он, и я слышу это одновременно в трубке и откуда-то сверху, с лестничного пролёта. Его «нет» звучит без грубости, сухо, как будто это не то, на что стоит тратить энергию.

Шаги. Быстрые, неровные, левая нога ступает мягче правой, щадя содранный подъём, и они приближаются, и я поднимаю голову, и на площадке третьего этажа появляется его силуэт: широкие плечи, чёрная футболка, тёмные волосы. Он спускается ко мне, перешагивая через две ступени, и его лицо сосредоточенное, и челюсть сжата так, что желваки перекатываются под кожей, и глаза проходят по мне быстро и цепко, считывая: цела, стоит, дышит, дрожит.

— Он назвал тебя Артёмом, — повторяю я, и голос срывается, и слёзы поднимаются горячие и злые, потому что я не хочу плакать, я хочу думать, но тело не спрашивает разрешения, — я никогда при нём не говорила, а он сказал «с Артёмом», и у него тональник на воротнике, рыжий, я видела, он замазал нос, и я отправила сообщение сталкеру, и у него зазвонил телефон, прямо в кармане, прямо рядом со мной…

Мой голос ломается на выдохе, и из горла выходит звук, мокрый и задушенный, от которого мне стыдно и от которого я не могу остановиться.

Его руки обхватывают меня.

Не за плечи и не за талию, а целиком, обеими, и он прижимает моё лицо к своей груди, к чёрной ткани футболки, к рёбрам под ней, к сердцу, которое бьётся часто и тяжело, с силой, от которой ткань вздрагивает под моей щекой. Его подбородок ложится на мою макушку, его ладонь на моём затылке, пальцы в волосах. И крупная дрожь, которая трясла мне руки и челюсть с того момента, как я услышала звук уведомления, начинает сворачиваться, медленно и нехотя, как сворачивается пружина, которую держали растянутой слишком долго, и остаётся мелкая, глубокая, идущая из костей, и с ней я могу дышать, с ней я могу стоять, и с ней я могу плакать ему в грудь, тихо, без голоса.

Он молчит. Не говорит «всё будет хорошо», не говорит «я рядом», не говорит ничего из того набора слов, которые произносят, когда не знают, что делать. Он молчит и держит, и есть только его тело вокруг моего, его рёбра, его руки, его дыхание в моих волосах, ровное, намеренно ровное, как метроном, который он настроил для меня, чтобы моё собственное дыхание подстроилось, замедлилось, нашло ритм.