— Там не так много.

— Для тебя много.

Я молчу. На кухне натужно гудит холодильник, в мойке стоит кружка с засохшим кольцом чая на стенке, коричневым, как кора. За стеной ничего. Ни шагов, ни скрипа стула, ни тяжёлого мужского выдоха, от которого внутри каждый раз всё перестраивается, будто тело тайком меняет частоту приёма.

— Поешь хотя бы, — просит она наконец.

— Поем.

— Обещаешь?

— Обещаю.

— Целую, мышонок.

Я вздрагиваю от старого прозвища. Оно приходит из того времени, когда мир помещался в маминых ладонях и ещё не требовал от меня занимать как можно меньше места. Кладу трубку.

Квартира тут же становится громче, будто тишина дожидалась, пока я закончу разговор, чтобы продемонстрировать свой истинный размер. Холодильник гудит наглее, в ванной щёлкает суставом труба, за окном с визгом тормозит машина, и от этого звука у меня рефлекторно сжимаются плечи, хотя я стою босиком на линолеуме, в арендованном жилье, за стальным замком, который поставил мужчина, которого совершенно точно нет за разделяющей наши квартиры стеной.

Телефон светится.

«Санёк МЧС: МЧС напоминает: приготовленный шашлык предпочитает быть съеденным — не холодным и не присохшим к шампуру. Выезжаю через сорок минут. Если едешь — маякни».

Я открываю чат с Лизой. Пишу, стираю, снова пишу, пальцы не попадают по буквам, как будто руки ещё не определились, принадлежат они мне или вчерашнему коридору.

«Лиза: Ты хочешь поехать?».

«Я: Не знаю».

«Лиза: В твоём случае звучит как "Да"».

Я смотрю на стену. Он бы сказал, что это «нет», и оказался бы неправ.

Тишина за гипсокартоном гудит на низкой частоте, которая ложится не на барабанные перепонки, а на рёбра и на кожу живота под футболкой.

Открываю переписку с Саньком.

«Я: ладно, но если будет странно, я уеду».

Ответ приходит мгновенно, будто он держал палец над клавиатурой, как стартовый пистолет.

«Санёк МЧС: У нас всё странно. Уехать можно в любой момент, это базовая функция».

Шкаф я открываю и тут же забываю, зачем.

На вешалках серое и тёмное, на два размера больше, униформа последних шести лет, выстроенная по принципу максимального исчезновения. Каждая вещь куплена не потому что нравилась, а потому что в ней меня не замечали: в автобусе, в столовой, в лифте, в собственном отражении.

Серый не привлекает взглядов и не очерчивает грудь. В сером мужчины в транспорте не опускают глаза ниже, чем нужно.

Серый работает.

Но сегодня мне не нужно, чтобы он работал.

Я снимаю с вешалки одну футболку, вторую, чёрный свитер с растянутым воротом, клетчатую рубашку, выпавшую из пакета с прошлого сентября. Раскладываю на кровати и стою, и смотрю на них, как на карту местности, в которой ни разу не была.