Я облегченно выдохнул. Все в силе. А главное — Михайлов не стал тянуть с этим делом и решил начать с нашего «примирения». Меня это полностью устраивало и я стал пробираться к хозяину дома. Гости с любопытством смотрели на меня. Кто-то удивлялся моей молодости, другие перешептывались, пытаясь выяснить — а кто я вообще такой. Канарейкин вышел вообще из другого зала, где очевидно и ожидал все это время. Мужчина был бледен, руки его дрожали, а вся поза выдавала громаднейшее напряжение. Лишь бы глупость какую не сотворил в таком состоянии. Наверное потому и не показывался до этого гостям.

— Я… — начал было Виталий Мстиславович и тут же «дал петуха». Покраснев от стыда, он прокашлялся, и уже более уверенно продолжил. — Я приношу свои извинения Роману Винокурову за клевету в его адрес. Также я приношу извинения Петру Егоровичу Скородубову, что ввел его в заблуждение. Отныне обязуюсь не порочить дворянскую честь столь низкими поступками.

Он замолчал, и все взгляды обратились на меня. Я же медлил. Про денежную компенсацию Канарейкин не сказал ни слова. Да и Борис Романович в самом начале своей речи тоже опустил этот момент. И меня разобрала паранойя — а что если я сейчас прилюдно приму извинения, после чего про компенсацию тактично «забудут»? Начну же говорить об этом после слов о примирении, то вызову уже недоумение — мол, ты же «простил» своего оппонента, так чего после драки кулаками машешь?

Пауза затягивалась, вызывая перешептывания среди дворян. Я оказался в патовом положении. Либо идти на примирение и надеяться, что Михайлов с Канарейкиным сдержат свое слово, либо отказаться, но тогда я буду выглядеть мягко говоря не очень красиво. Ведь Виталий Мстиславович уже сделал свой ход, прилюдно извинился. Мало кому это под силу. А я в ответ отвергну этот жест? Меня не поймут.

— Я принимаю ваши извинения, — медленно кивнул я, когда дальше медлить стало уже нельзя. — Надеюсь, что вы искренни в своем желании не опорочить свою честь и сдержите свое слово, — выделил я конец предложения.

Намек для нас троих более чем прозрачный. Если Канарейкин не отдаст компенсацию, то его репутация рухнет еще ниже, чем сейчас. Так-то он своими извинениями ее даже подправить сумел.

— Я рад столь мужественному и истинно христианскому поступку в этот светлый праздник! — торжественно заявил Борис Романович, перехватывая управление ситуацией. — А теперь прошу к столам. Подкрепимся тем, что нам господь в этом году послал.

Гости задвигались, обсуждая и только что произошедшее событие, и что еще им мог подготовить Михайлов. А вот Борис Романович придержал меня за локоть.