— Миш, хватит сидеть, одевайся, здесь твои вещи.

Я у нее спросил, чисто чтобы поддержать разговор:

— А гитара чья? Тоже моя?

— Гитара? — она аж фыркнула. — С чего бы это? Ты в жизни не играл. Это моя.

Я посмотрел на ее руки с коротко остриженными ногтями, на длинные пальцы и вдруг поверил, что девушка мне не врет. Что говорит одну лишь правду. С самого начала. С первой встречи. С первого взгляда. Что все это не мираж, не морок, не глюк. И уж совершенно точно не розыгрыш.

Стало тошно. Стало так хреново, хоть волком вой. Неужели вся прошлая жизнь: учеба, родители, работа, квартира, пусть и в ипотеку, но все же… Наташа… Неужели, все что было со мной до этого, осталось где-то далеко? И тут меня прошибло, точно током. Осталось? Да оно еще не началось! У меня мать семьдесят второго! До рождения того Мишани, которым я был в прошлой жизни ни много, ни мало двадцать лет. К тому времени, когда туда доползу в этом теле, я стану натуральным старпером. Ох, блин! За что?

Не знаю, что случилось с моим лицом, только Наташа всерьез встревожилась:

— Миш, ты что? Совсем плохо? Голова болит? Давай попросим Эдика, пусть посмотрит?

— Эдик? — проронил я не сильно задумываясь. — А он врач?

— Нет, — она помотала головой, — ну, то есть не совсем, ветеринар он, будущий. Но это не важно. Он очень умный. Он все знает. Правда-правда!

Она обернулась к выходу, чтобы бежать за подмогой. Но я не дал, схватил за запястье. Почти простонал:

— Погоди. Сейчас точно семьдесят третий? Не врешь?

— Миш! — Наташа охнула, осела на пол, прижала руки к груди. — Ты, правда, ничего не помнишь?

Я покачал головой, сморщился от боли, приложил вновь руку к затылку.

— Не помню.

Мне не нужно было даже врать. Я не помнил ничего из жизни этого чужого мне Михи, в чье тело меня занесло. Не знал, и знать не мог.

Вид у Наташи стал совсем беспомощный.

— Миша, как же так? А что теперь делать-то?

Я пожал плечами, честно сказал:

— Не знаю.

* * *

Вещи в рюкзаке были чужие, но вполне понятные: две футболки, байковая рубашка в клетку, спортивные штаны, синяя кофта с воротом на молнии. В памяти всплыло диковинное слово «Олимпийка», слышанное когда-то в разговоре предков. А еще там были зелено-коричневые брюки из грубой ткани, майка, смена белья и шерстяные носки ручной вязки. На носках под резинкой кто-то любовно вывязал имя — Миша.

Вещи, кроме белья, были надеванные. Я вздохнул, засунул лишнее обратно в рюкзак, себе оставил футболку, штаны и теплую рубашку. Не ходить же голяком?

Наташа ждала снаружи. Удивительно деликатная оказалась девушка. Мешать не стала. Навязывать свое общество тоже. Я натянул шмотье, поправил, чтоб не было вкривь и вкось, из обуви выбрал кеды. Все равно ничего другого не предложили.