Я провел рукой по ее щеке — нормальная кожа. Ни язв, ни трупных пятен. Ничего, что напоминало о вчерашнем Генкином визите. Черт, а был ли он, это визит? Может, мне все приснилось? Я ощупал себя. Странно. Очень странно.
Мы были одеты — и Наташа, и я. Да что там, одеты. Мы были даже обуты. И спали вповалку поверх моего мешка. Я чуть приподнялся и тут же поморщился. Зверски болела голова. В горле стоял дикий сушняк. Зрение слушалось плохо — предметы вокруг двоились, расплывались. Я никак не мог сфокусироваться хоть на чем-то. И вообще было невероятно хреново.
Я хотел было сесть, привести в порядок мысли, чувства. Но Наташа вцепилась в мою ладонь и, не открывая глаз забормотала:
— Нету! Слышишь? У меня больше ничего нету! Забирай ожерелье. Забирай бусины. Больше ничего нет! Не трогай меня. Не трогай. Я жить хочу! Страшно! Страшно!
По щекам ее потекли слезы. Мне стало ее жаль. Я стер ладонью влажную дорожку и прошептал девушке на ухо:
— Не бойся. Тебя никто не тронет. Я не позволю.
Язык во рту ворочался с трудом. Слова получались невнятные, но Наташа поняла. Проснулась. Распахнула глаза. Увидела меня, попыталась улыбнуться, но тут же сморщилась, пожаловалась:
— Пить хочется. И щека болит.
Я вновь провел по ее коже. Теплая, бархатистая, с россыпью огненных веснушек. Сказал:
— Странно, что болит. Тут ничего нет. Ни синяка, ни раны. Может, прикусила?
— Не эта щека.
Наташе слова тоже давались с трудом. Она перевернулась на спину, показала пальцем на вторую щеку.
— Эта.
Я аж охнул. Лицо ее было разодрано. От виска и до самого подбородка шли три глубокие борозды. Раны за ночь подсохли, не сочились, не кровили, но выглядели все равно ужасно. Кожа вокруг покраснела и припухла.
— Горит, — сказала девушка плачущим голосом. — Больно. Что там?
Я попытался ее успокоить:
— Ничего страшного. Ты где-то оцарапалась.
— Правда? — ей очень хотелось верить.
Я кивнул.
— Правда, не трогай. Сейчас найдем Эдика, и он тебя полечит.
Из палатки выбирались на четвереньках. Ни у нее, ни у меня не было сил. Снаружи Наташа уселась на землю, вздохнула, спросила, надеясь на объяснения:
— Что с нами было ночью?
— Не знаю, — честно ответил я, — наверное, это все Санжаев хозяин. Пугал.
На этот раз она не стала спорить. Только прошептала едва слышно:
— Миш, он страшный. Я его видела.
Я не сразу понял, переспросил:
— Генку?
Она махнула рукой.
— Причем здесь Генка? Хозяина. Он приходил ко мне.
И Наташа горько заплакала.
Глава 22
Она плакала, терла лицо, моргала и отчаянно щурилась. Словно под веко ей попала ресничка. Я испугался, что ночью девушке поранили не только щеку, но и глаз. Поэтому спросил: