Ничего путного решить не смог. Сон подкрался неслышно, сморил, опутал невесомыми сетями, утащил за собой за грань бытия. В пустоту. В никуда. В покой. В вечность.

Утро встретило меня пением птиц. Я протянул руку, взял часы. Стрелки показывали четверть седьмого. Настоящая рань. Спать бы еще да спать. Только почему-то не хотелось.

На своей половине сопела Наташа. Спала она лицом ко мне, на боку, крепко-крепко, как младенец, подсунув под щеку ладонь. Выглядела совершенно беспомощной, трогательной. Сущий цыпленок. Я постарался ее не будить — откинул полог, прихватил одежду, на четвереньках выбрался наружу.

Ночью прошел дождь. Я его даже не слышал. Трава была мокрой, холодной. Ноги мои моментально озябли. И я, на ходу поджимая пальцы, рванул под навес — обуваться, одеваться, приводить себя в божеский вид.

Ранней пташкой оказался не я один. От костровища вовсю валил дым. Эдик пытался разжечь огонь. Дул на него, махал каким-то журналом, подкидывал в самую серединку мелкие веточки. Мокрые дрова гореть не желали. Я не спеша оделся, пару раз провел по Михиным лохмам пятерней, решил, что так сойдет, и отправился Эдику на подмогу.

Он как раз закончил с огнем, подвешивал над рыжими языками пламени чайник. Меня приветствовал кивком. Велел:

— Садись, Миш, давай посмотрим, что с твоей раной. Вчера до нее так руки и не дошли.

Что с раной? Наверное, все нормально. За эти дни я о ней толком и не вспоминал. И это был непорядок.

Волосы за пять дней успели подрасти. Пластырь прилепился к ним намертво. Эдик драл его потихоньку, отделяя от липкой поверхности волосок за волоском. Я также тихонько шипел и скрипел зубами. Наконец не выдержал:

— Дерни ты его уже, и дело с концом.

— Уверен? — У Эдика в голосе не было никакой уверенности.

Я кивнул. Он пожал плечами и вдруг действительно резко дернул.

Слышали выражение — искры посыпались из глаз? Моими искрами легко можно было спалить половину тайги. Я едва отдышался, спросил:

— Ну, как там?

Эдик задумчиво поскреб в затылке, произнес:

— Не знаю, как это возможно, но тут уже все зажило.

Я тоже не знал. Нет, предполагал, конечно, но озвучивать свои мысли не спешил.

— А Юрка поплыл проверять донки, — Эдик словно не мог придумать, что сказать еще. — Он с вечера их закинул.

Я глянул на озеро — по центру темнела лодка. Юрку было прекрасно видно. Меня основательно покоробило. Есть рыбу, которая, возможно, до этого ела Генку… Сомнительное это удовольствие, доложу я вам. При этом я понимал, что другого выхода попросту нет. Это как сапоги, снятые с мумии. Всегда приходится выбирать, что важнее: собственная жизнь, или принципы вкупе с брезгливостью. Если задуматься, рыба всегда кого-то ест. Не нужно только ловить сомов. Вот кто извечные падальщики.